Омский альманах. Книга вторая - Виктор Григорьевич Утков

товарищи слушали, затаив дыхание, хотя знали все объявления чуть ли не наизусть, — в зрелых летах, верящий в платоническую любовь, страстно желает осуществить эту идею в браке, для чего хочет, — здесь Жак переходил на глухой тон, чтобы не расхохотаться, — посредством анонимной переписки познакомиться с дамой, имеющей состояние.“ Чтение адреса платониста заглушалось дружным хохотом:

— Ах, боши! Какие вы юмористы!

От платониста переходили к практику:

„Дамам благородного происхождения: образованный чиновник приятной наружности, с очень добрым сердцем, оклад в 1000 талеров, 30 лет, желает жениться на красивой, образованной девушке или вдове между 17 и 27 годами, которая имела бы по крайней мере 10000 талеров. Почтительно просят выслать свой адрес с точным указанием своего положения. Желателен фотографический портрет. За тайну ручаются“.

„Брачная газета“ была в рамке из лирических виньеток. Удавалось ли французам выпить пива больше той нормы, которую отпускал им Густав, или они тосковали по родине, — в руках Жака мелькали виньетки и через минуту младший, Поль, уже стонал:

— Ах, боши, боши, какие вы юмористы!

Чем громче хохотали внизу французы, тем сильнее наверху стучал в потолок своей тяжелой палкой Густав.

Густав тяжело ходит из угла в угол. Ему не до смеха. Подагра все больше дает себя чувствовать… „Имперское управление распределения“ реквизирует продукты… Соседи фермеры наживают большие состояния на спекуляции… Ах, как важно иметь сейчас знакомства в городе… Но болезнь не дает возможности заниматься делами энергично… Элиза — сноха — малорачительная хозяйка… Французов он заставляет работать на совесть. Да они и сами стараются: кому охота снова попасть в лагеря.

Но все-таки рабочих рук еще мало. Пожалуй, надо взять еще одного пленного… Русского? У герра Вернера четверо пленных — все русские… И дела идут хорошо — герр Вернер доволен.

Новый работник был измятый, вялый. Кое-как растолковал Жаку:

— Правда, что в работниках кормят сытно? Я вот помираю помаленьку… дай свободу — и не уйду. Обессилел. А помирать на чужой земле — ой, как не хочется!

А через несколько дней ожил. Устроил из досок кровать в углу. Ухмыляется, когда французы читают „Брачную газету“.

В дождь смотрит подолгу в окно. Серые постройки фермы цепко ухватились друг за друга, а дальше поле — серое, ровное, болотце, поросшее ольхой. Поутру пленный носит торф или убирает в хлеву и украдкой смотрит на молодую хозяйку.

Волосы у Элизы цвета, какого никогда еще не видал Иван: серые, похожие на конопляное волокно и даже с тем же блеском… Лицо серьезное, неподвижное, и все-таки похоже на детское… Голубые, постоянные глаза… И ходит она легко, как девочка, даром, что полна и высока…

Солнце еще совсем раннее, слегка лишь пробиваются робкие лучи из-за рощи, а завтрак уже готов у Элизы, все блестит в доме, словно в праздник. Элиза уже осматривает ферму. Зачуяв хозяйку, громадные свиньи тычатся розовыми пятачками в загородку, неистово визжат поросята и тяжелые, пятнистые, черное с белым, коровы мычат и не спускают с нее отуманенных глаз.

И пленный смотрит на Элизу, позабыв о работе. Эх, если бы он был не в плену! Если бы такую он встретил у себя в России! Да если бы она там хоть раз посмотрела на него дружелюбно!

Скоро разглядел Иван, что нелегко приходится Элизе. Мужа убили на восточном фронте. Старик-свекор — даром что одной ногой стоит в могиле, — а все подгоняет сноху, все ему мало скота, мало хлеба, мало денег. Опираясь на тяжелую трость, он выходит из дома и на бритом лице его — толстом, в морщинах, как у мопса, — нескрываемое раздражение и недовольство. Иногда ему запрягали лошадь и он ехал в поле. Он подъезжал ко всякому снопику, к упряжкам, подгонял рабочих.

Прежде, чем уехать домой, он подзывал Элизу и выговаривал ей медленно, с большими паузами между словами.

Она стояла перед ним, большая, неподвижная, смотрела поверх его головы и только повторяла:

— Да, отец… Да, отец…

Густав уезжал, сердито крикнув на лошадь, а Элиза оставалась в поле строгая, молчаливая. Французы с любопытством посматривали на нее и оживленно между собой беседовали.

А ей неприятно было, что кто-то хоть краешком глаза мог заглянуть в ее личную жизнь, в отношения ее с Густавом. Иван это понял быстро. Он старался уйти подальше, когда между стариком и Элизой происходили разговоры, всем своим видом старался показать, что не интересует его ни Густав, ни их разговор, а что он, Иван, от всего сердца желает побольше помочь Элизе.

Едва заметно, одними глазами, она улыбалась, когда он вскидывал на вилах столько снопов, сколько два француза вместе.

Жак тоже ластится к Элизе. Этот юркий телеграфист отпустил черные усики, расшаркивается перед ней каждое утро. Подносил цветы. Не берет. Вряд ли у него что-нибудь может выйти.

2

Раз, вечером, Густав позвал Ивана и сказал, кашляя:

— Пойдешь с Элизой!

Они вышли из дома. Облака стояли совсем низко, прижимая темноту к земле. Элиза велела взять лопату.

За скотным двором сохранилось старое овощехранилище. Пока Иван очищал его от земли, Элиза принесла брезент к лестницу.

Спускаясь в яму, она оглядывалась через каждые две ступени и смотрела: много ли еще осталось. Ступени были редкие, они гнулись и скрипели. Одной рукой Элиза все придерживала юбку. Иван светил ей. Поддержать — еще обидится.

— Рук-то не хватает вам, хозяйка?

— Что?

— Мало, говорю, двух рук для такой работы?! — Он посветил ей в лицо. — Не понимает, или уж такая сердитая?

— Ты помог бы, чем смеяться! — А сама уже на земле. — Ну, теперь расстилаем брезент.

Фонарь бросает тусклые блики. Совсем близко серые ее волосы и полные руки.

— У вас есть жена, Ганс?

— Жена? Есть жена, в России.

— Ну, быстро наверх!

Ивану приятно носить тяжелые мешки и ссыпать зерно в яму. Внизу Элиза разравнивает рожь лопатой.

— Доверяет! — думает Ганс, опрокидывая мешок и предупреждая: — Поберегитесь, Элиза! — Ведь вот никого из французов не взяла с собой! Со следующим мешком на плечах он заглядывает в яму. Элиза смотрит вверх, ждет его… А, может быть, считает, что, мол, бессловесный! Чужая душа — потемки!

— Берегитесь, Элиза! — Рожь льется вниз густым потоком.

— Хороша! А на высоте, на лестнице боится, как и моя… Все они одинаковые… Чем чорт не шутит! Интересуется, вот, женой!..

— Берегитесь! — Скоро останется за хозяйку: Густаву скрипеть недолго… Как бы такое дело в России… Чужая, непонятная… Приказала и моментом вылез из ямы. А не надо было бы. Дома — нет, не послушался бы… — Берегитесь!

— Отдохни, Ганс! Молодец — как ты работаешь! Тыльной стороной руки она вытирает лоб. Ганс спустился в яму и присел на лестницу.