Омский альманах. Книга вторая - Виктор Григорьевич Утков

— Мужчины воюют, женщины на работе. Некогда!

— Ну, у нас солдатки сейчас-то вот и сидят до полночи у соседок… Погорюют, поплачут, посудачат — оно легче! А до войны, вечером да в праздник все, которые помоложе, — играть!

— Ты, вероятно, был первым молодым человеком среди всех!

— Я то? Гармонист!

— Видишь — отгадала! А гармонист — это очень хорошо?

— Это музыка, гармошка. А гармонист у нас всегда первый! Я и на фронте с гармошкой был… В окопах осталась.

— Жаль?

— Чего жалеть! В лагерях другое дело — там все жалели. А здесь слушать некому. Музыка это русская, кто поймет? А вот дома — поиграл бы! Ах, поиграл!..

— Все фермеры имеют флейты, — вздыхает Элиза, Густав так и не собрался купить. У фон-Мюллера есть рояль.

— У богатых музыка своя. Денег у них много, вот и заведут музыку — в дом не втащишь! Гармошка лучше…

— Нет, это не так: у богатых людей все лучше…

Элиза приготовляет постель, потом пытается прочесть Ивану записи за день: сколько израсходовано кормов, денег, продуктов.

Иван не слушает.

— Хватит до нового урожая и еще останется. Значит — нечего и считать.

Элиза уже говорит о сепараторе. Нужно обязательно купить новый сепаратор, а теперь, в войну, каждая металлическая вещь и дорога, и плохо сделана… В войну всюду риск: можно хорошо продать, но легко и прогореть.

Она засыпает, наконец, а Ивану в дремоте вспоминается своя разрушенная избушка. Надо бы наладить новую завалинку, да починить крыльцо, да и стекла бы надо вставить новые… Вот еще скворечница расползлась… Скворцы прилетят, — пожалуй, не поселятся в такой — со щелями.

9

За окном серо. Ветер гонит рой снежинок и не дает им упасть на землю. По стеклу ползут редкие капли, оставляя за собой влажный след. Короткий осенний день, кажется, еще и не начинался, и не видно ему конца. Ганс все еще не приехал из города.

У окна за швейной машиной сидит Элиза. Мерно она покачивает ногой, обутой в мягкий лохматый туфель. Платье — то натягивается на колене, то ложится в складку. Равномерно, тихо, она двигает рукой белоснежное шитье. Платье на Элизе несколько мало ей, с короткими рукавами. Редкий золотистый пушок покрывает руку до локтя. Шьет она и думает обо всем и ни о чем: мысли мерные, как гул машины, неторопливые и ненавязчивые — придут и уйдут.

— Хороший ли привезет Ганс сепаратор? Надо очень обдуманно относиться к каждой покупке. Какая-то наступит зима? Правда, им нечего бояться холодов — яблони хорошо закутаны в войлок. Удастся ли выгодно продать масло? Сейчас очень хорошие цены, как будут дальше? Ганс что-то запоздал. Кофе уже остывает…

Из кухни доносится ароматный запах. Наконец, Ганс приехал.

Никелированная чаша сепаратора блестит, словно зеркало. Он не очень тяжел, легко идет, звук ровный, с едва заметным присвистом. За час — два можно пропустить молоко от всех коров.

— Удачная покупка, дорогой Ганс! Кофе уже остыло, обожди минутку!

Вскоре они садятся за стол, Элиза наливает Гансу кофе, расспрашивает его о ценах в городе на мясо, на хлеб. Больше всего ее радует такая хорошая цена на масло. Уже сто марок за килограмм!

Ганс, видимо, устал, может быть, больше, чем следует, выпил пива.

— Из двадцати литров молока — килограмм масла, — считает Элиза. — Обрат пойдет на сыр. Вчера дневной удой был триста восемьдесят шесть литров. Значит, — девятнадцать килограммов масла. Через пять — шесть дней можно ехать с маслом в город.

— Ганс, ты не слушаешь? Ты только подумай, как во-время мы приобрели сепаратор!

В городе Иван встретил земляка.

— Дружка! — воскликнул земляк, оборванный, бородатый пленный, он рыл около магазина какую то канаву. — Дружка! Слыхал? Ну, — он оглянулся по сторонам, — давай связчиками — мы убежим? Я не подберу вот себе дружка. Нас трое работало — два уже сиганули! Ты какой губернии — может, по пути?

Иван поставил ящик в коляску и смахнул пот.

— Я не собираюсь… Хозяйством обзавелся, бабой!

— А-а… Вот оно что! То-то я смотрю: обличье ровно наше, а одежа немецкого образца! Значит повезло. Ну, прощай. — Он снова принялся долбить мерзлую землю… Может, передать что в Россию я вечерком потикаю?! Один, так один! Боюсь, землю-то без меня разделят дома!

— Какую землю?

— Господь-бог! В России-то — революция! Не знаешь?

— Нет, не знаю!

— И землю мужики промеж себя делят всю дочиста — и помещичью и монастырскую — тоже не знаешь?

— Нет!

— И что воевать больше Россия не будет — тоже?

— Тоже!

— Читай, дружка! Читай! Я ведь думал ты знаешь. А ты прочитай-ка! Грамотный?

— Так, все-таки, Ганс, сто марок за килограмм и ни маркой меньше?

— Нет, не меньше!.. Ах, Лиза, как тебя такую бросишь?! Привык я к тебе.

Но он вспоминает земляка, газету.

— Земля! Не эта — чужая, болотистая, а его — своя, домашняя земля! Сейчас она под снегом, а потом… Пахать ее, ворочать ее, жить на ней, на своей, на законной земле! Кто-то у них в деревне заправляет дележом? Степан — ему доверят… А если бы был он — Иван, то ему доверили бы… А может так: кто что схватит? Нет, этого не может быть! Надо по едокам! Если Аксинья ушла в прислуги, в город, то вернется в деревню. А на нее могут и не дать: скажут по своей воле ушла! Все! Хватит! Больше ни тосковать, ни раздумывать не над чем! Домой!

Гансу опять не хватает немецких слов. Но он не заботится о том, поймет его Элиза или нет. Он путает русские и немецкие слова…

— Пойдешь, бывало, с плугом до межи… а дальше владения Аркадия Николаевича Зюзина… Уездная голова, дворянин! Вожжами то шевельнешь, а „Пташка“ то станет — рад отдохнуть! А поворачивать-то волей-неволей надо. Повернешь его — мерина-то, — да так кнутом вытянешь… Шкура то у него рыжая, а полосу белую долго видать… А потом он, мерин то, до межи не дойдет — норовит назад… ему опять, опять!.. А теперь до самых до зюзинских построек…

— Что с тобой, Ганс!

— Убегу я, Элиза. Не могу больше здесь!

У Элизы дергаются губы. Зло она говорит:

— Ты, значит, меня обманывал? Да-да, обманывал! Я знаю! Ты хочешь к своей русской женщине, а я была для тебя только временной! И чтобы тебе полегче жилось в плену! И своей женщине в России ты не скажешь, что жил со мной. Все вы одинаковы — мужчины! — Сейчас Элиза чем-то похожа на своего отца.

Слышно — воет ветер. Это не метель, какая бывает в России: метель то притихнет, то рванет, собравшись с силами, и засвистит тогда и завоет, хватая за сердце. Это