Омский альманах. Книга вторая - Виктор Григорьевич Утков

Он рассказывает ей, как попал в плен: был в разведке, взводом ходили, человек тридцать… Выполнили задачу, дорогу осмотрели, с вашими пострелялись — чтобы узнать, где они окопались… Пришли в местечко, где стояли свои части, — нет никого! Ушли! И хотя бы оставили сообщение, куда ушли — ничего! А противник далеко, все спокойно — сообщить можно было! Забота офицерская! Расспросили жителей, пошли догонять и заблудились… Болота, незнакомые места… Бродили, бродили — вышли на дорогу. Видим: неприятель. Сдались! Иван никогда не забудет обиды на офицера: бросили разведку. Видно, был под мухой… Но рассказать о своей обиде Элизе не может. Хочет и не может. Мог бы по-русски, а немецких слов он таких не знает… Жаль!

— Элиза!

— Да?

— Вы чего моей женой интересуетесь?

— После, Ганс! Быстро наверх, надо носить зерно!

И он вылезает из ямы.

Утром она снова его не видит. Прошла рядом, он уступил дорогу. Элиза на него даже не посмотрела!

3

Приехал небольшой, в чиновничьей форме, человек.

— Фон-Мюллер! Инспектор „Имперского управления распределения“. — Кисти рук у него волосаты и весь он сухой и костлявый.

Жак заглянул в пустой склад, подмигнул Ивану. Густав низко раскланялся и, опираясь на палку, вместе с чиновником тяжело зашагал к складу. Старик так быстро говорит, что Иван разбирал лишь некоторые слова. Чаще всего Густав восклицал:

— Фон-Мюллер! Фон-Мюллер!

Поле осмотра склада и хлева фон-Мюллер долго сидел в доме и пил пиво. Уезжая, с ног до головы осмотрел Элизу, сказал:

— Хорошо! Я подумаю!

Из своего угла Ганс видел Элизу. Проводив чиновника, она прошла наверх, строгая, спокойная, никого не замечая вокруг.

Натянув на голову шинель, Иван повернулся лицом к стене…

4

— Как по-русски „теленок“?

Иван хорошо понимал по-немецки, он быстро ответил ей, и подумал:

— Может быть, сейчас? А если она оттолкнет — снова лагеря, конвой, а, может быть, и суд за оскорбление женщины?

Она стояла вполоборота к нему, строгая, с резкой черточкой между губой и щекой. Иван испугался, что побоится это сделать и положил, — казалось, не свою, а чужую, — руку к ней на плечо.

Она отшатнулась.

Он схватил ее за талию. Она толкнула его. Иван со всей силой прижал ее к себе. Минуту она сопротивлялась, упершись ему в грудь руками, потом положила, голову на плечо Ивана и вздохнула.

— Только нельзя, чтобы кто-нибудь видел!

Она продолжала держать голову на его плече. Чепчик висел у нее на шее, под серыми волосами порозовела кожа.

Когда она подняла к нему лицо, у нее были все те же постоянные, спокойные глаза…

— Мой прекрасный, — сказала Элиза, — запомни: пока жив Густав, никто не должен этого знать. Иначе… — она помедлила, — я останусь без наследства.

Когда она ушла, Иван подумал:

— Ишь какая! Будто уж сколько лет моя!

Умер Густав. На другой же день Иван поселился в хозяйских комнатах. Настояла Элиза, а ему было совестно: как будто он только и ждал смерти этого старого скряги. Французы хитро и заискивающе улыбались. В доме все блестело: полы, стены, громадные деревянные кровати. Блеск исходил и от самой хозяйки — от ее волос, от бледно-розового, слегка лоснящегося румянца.

Жак — этот неуемный весельчак — явился к Ивану с поздравлениями. Он заготовил объявление в „Брачную газету“: „Сим имеем честь довести до сведения всех родных и знакомых, а равно и других наших благожелателей, что сего числа заключен между Гансом Колешниковым и Элизой Мейер брак, который покоится на взаимном понимании чувств, уважении друг к другу, бескорыстной привязанности и общих стремлениях“. Иван прервал Жака с первых слов:

— Двоим любо, третий не суйся! Видал?..

Он показал Жаку кулак. Француз не смутился. Он долго просил Ивана поточнее перевести ему: „двоим любо — третий не суйся“ и с новой „русской пословицей“ отправился к своим друзьям. Веселый парень был этот Жак.

5

— Вот посмотришь, Ганс, как мы заживем! — говорила Элиза. — Еще никогда так не было хорошо. А все ты — Ганс! Мы сумеем сбывать продукты по настоящей цене! В конце концов тот же фон-Мюллер окажет мне услугу. Все дело в сбыте. Нет, как хорошо, что ты тогда решился! Помнишь — в телятнике?.. — продолжала Элиза. — Я никогда не думала, что ты сделаешь.

Ивану тоже хорошо с такой женщиной. За такую жизнь можно простить и войну, и плен. Вот только…

— Словно я живу на двух дорожках, Лиза! Одна — это наша с тобой, а другая в России, своя деревня… И что тянет — не знаю. Всем здесь лучше!

— Какой ты беспокойный, Ганс! — Она треплет его волосы. Ты ведь не уйдешь никогда?! Великолепный мой! — Она освобождается от его объятий.

— Вот видишь! А раз ты уверен — зачем скучать и раздумывать!.. Гуго никогда не говорил мне, о чем он думал… Он был очень похож и на Густава и на отца моего — Фарлиха. Хотя они совсем из разных семейств: Густав и Фарлих. Только отец всегда рассуждает о политике — больше ни о чем. А Гуго очень не любил политику. Он всегда мечтал о том, чтобы устроить капитал на хорошие проценты в банк или приобрести выгодные акции, и когда он уходил на войну — он все спорил с Густавом. Густав хотел расширять хозяйство, а Гуго купить акции военной компании… Еще он очень любил яичницу с молоком…

— Гуго подходящий был мужик?

— Ты грубоват, мой чудесный Ганс!

— Да. Он был хороший человек… И, не такой… беспокойный, как ты, мой обворожительный! Только Густав был прав: к концу войны продукты будут на вес золота.

Засыпали они поздно.

А утром он выходил из дома, когда французы кормили скот, потягивал носом воздух — пахло силосом, запаренной соломой — запахи были острые, приятные…

В конюшне он невольно останавливался перед першеронами. Эти невиданные могучие лошади принадлежат ему, Ивану. Он отказывался верить самому себе.

Следующую осень он хотел работать на сноповязалке сам. И теперь беспрестанно чистил ее, смазывал, вынимал части, ставил обратно — без конца любовался своей машиной.

Пахали зябь… Першероны тащили двухлемешный плуг. Мускулы першерона то собирались в желваки, то таяли… Пласты ползли на лемеха, корчились, падая, подставляли солнцу свое нутро. Конский пот, запах сырой земли и аромат глубокой осени…

— Но, родной! Но-но-но-но! Родимый!

Першерон подает грудью вперед, узлы из мышц затягиваются под его кожей… Постромки — струны. Вынес тяжелое место! И дальше шагает спокойно, тяжело ступает лохматыми ногами. Сперва упрямился, не шел, а теперь понял, богатырь, по-русски! Соберем хлебца на будущий год!

Французы вносят удобрения. Это их дело… И они кричат на лошадей по-своему. Едва поспевают за Иваном.

Пахать