Омский альманах. Книга вторая - Виктор Григорьевич Утков

глазами серая неприветливая степь с шапками скирд да ометами измолоченной соломы. Внизу блестят отполированные рельсы. На рельсах люди. Они исправляют насыпь. Там и Генькин отец.

Влево на горе клубками сидят коршуны и, распустив крылья, приоткрыв клювы, дышат горячим воздухом.

„Верно говорил батька“, — думает Генька, вспоминая, как в каникулы отец уговаривал его итти в подпаски, как он отказывался пасти стадо. „Пробегал бы зря, а тут и лето проходит, и сапоги теперь купит отец… и шапку“.

Подойдя к обрыву, он скользит глазами по линии и видит на рельсах красную корову.

— Наша!

Огромное, с белыми паровыми усами, чудовище бросается на краснуху… А через мгновение из-под колес вылетает с отломанными рогами коровья голова.

„Что теперь будет? — думает Генька, вытирая вспотевшее лицо засаленной кепкой. „Теперь пропал. Но разве я виноват? Разве я один должен глядеть? Не буду больше подпаском“. Он бежит обратно в степь к колхозному стаду.

Геньке хочется излить злобу на пьяного пастуха. Подойдя к нему, он приседает на корточки и, взяв его за воротник, чуть не плача, говорит:

— Андрон Степаныч!

Старик храпит, положив голову на широкие жилистые руки. На его морщинистой, загорелой шее сидит красная с белыми крапинками букашка.

— Андрон Степаныч! — снова кричит Генька — на этот раз во весь голос.

Пастух переворачивается на бок и что-то бормочет.

— Андрон! — опять кричит Генька и принимается толкать пастуха в спину. У самого на глазах слезы.

Генька обернулся и считает коров в стаде. Одной нет. Он снова бежит к выступу, складывает ладони рупором и кричит изо всех сил:

— Ба-тя-а-а!

* * *

Лишь только начнут перекликаться колхозные петухи, как в покосившейся избушке поднимается кашель, и на кровати начинает шевелиться человек. Вспыхивает светлячком спичка. Мутный свет лампы освещает давно небеленую русскую печь, деревянную скамью, с которой свешивается змеею ременная плеть. На столе огрызок хлеба, надкушенный с бородавками светлозеленый огурец и пузатая глиняная чашка. Замолчат петухи, скрипнет дверь, и на порог выходит рыжебородый дед. Закрыв дверь на висячий грушевидный замок, он размашисто крестится на восток, прислушивается к скрипу жестяных подойников и улавливает крики доярок. Упираясь рогами в изгородь, мычат выдоенные коровы.

— Ваше здоровьице! — приветствует пастух колхозниц.

— Спасибо, Андрон Степаныч! — отвечают доярки.

— Где же Генька?

— В школу пора, — отвечает одна.

— Слыхали, что тебе дарма работать надо, — поддерживает ее вторая.

— Истинная правда, — вздыхает Андрон. — Недогляд случился. Захаркину корову поезд задавил.

Андрон собирает стадо и гонит его на пастбище.

Пастух садится на камень и, как степной беркут, глядит перед собой. Вдалеке виднеется железнодорожная будка. Около будки — огонек.

— Угу… Старшиха кухарить собирается, — бормочет Андрон.

— Лучше бы уволили, чем задарма лето пасти. В другое дело кинулся бы.

Перед его глазами встает коренастая фигура бригадира. Он вспоминает, как его вызвали ночью на заседание правления. Помнятся ему слова Захара: — Под суд за корову не отдавайте, а заставьте даром пасти все лето. И ему — наука.

Это предложение приняли. Андрон согласился. Но злоба осталась: „Пускай… Захару не пройдет даром. Помнить будет“.

Бурый коршун на высоком кургане поднял голову с красиво изогнутым клювом. Раскинув крылья, он в два маха оторвался от земли, а на его место медленно выкатилось на курган солнце. Разбежались тени, переливами заблестела роса на листьях, травы и степь зашевелились. Первыми проснулись зеленые птицы с белой грудкой и розовым хохолком.

— Хруль, хруль, — будили они пернатых обитателей и длинными черными клювами долбили бескрылую саранчу.

Острые глаза пастуха замечают около будки людей. Это ремонтная бригада. На вагончике, груженом шпалами, лопатами, устанавливается древко с красным флагом.

— К мосту тронулись, — угадывает пастух.

Он всматривается в степь и вдалеке видит обоз.

— Одна, две. Эвона куда перевалило… двадцать пар волов. Мешков по восемь в телеге — сорок пудов. Десять возов — четыреста. А двадцать? Эх, ты, — вагон пшенички элеватор примет, — вздыхает старик, расчесывая пальцем бороду.

— Вагон, — опять шепчет Андрон. — Мой амбар хранил по два. А овес-то был сортовой. А волы мои, эх, бывало, выедут, считать радостно: тридцать запряжек. Два чалых. Восемь вороных. Десяток серой масти. Другой десяток. Бурые, вон такие, как эти коровы. На поклон ходил сам пристав. Кто не знал Андрона Степаныча? Все знали, все признавали, только эти… Коммунисты. Ладно. И у нас будет праздник.

Пастух встает с камня, овцы глядят на него белыми зрачками и вдруг жмутся в сторону от взмахов его плетки. Вот он подкрадывается к бурой корове, волоча плеть по земле. Остановился, выпрямился, и, причмокнув губами, хлещет по бокам корову. Корова подпрыгивает и вприпрыжку несется по степи, задрав голову.

* * *

В просторной печи гулял огонь. На шестке глиняные горшки. Женщина, повязанная белым платком, опираясь на ухват, ложкой помешивает в чугуне. Отпихнув чугун с ухватом к горящим щепкам, повариха окрикнула мужа, лежавшего на сундуке:

— Захар!

— Ну?

— Скоро почтовый выйдет, а ты дрыхнешь. Пошел бы сорвал арбуз.

Захар не спеша отправился на бахчу. Его внимание привлекли большие тыквы, на корках которых остались следы широких коровьих зубов. По бахче валялись запачканные землей дынные корки с желтыми цветами и листьями.

Захар взял арбуз и возвратился домой. Жена, взглянув на арбуз, ахнула:

— Опять… и сколько раз было сказано! — в сердцах крикнула она. — Съедено-то сколько? Вот старый чорт! Это как есть Андрон!

Причитания матери разбудили спавших ребят. Они лежали тихо и прислушивались к разговору. Потом, сбросив одеяло, в одних трусах побежали на бахчу.

— Ма-ам! — крикнул малыш, — и тыквы тоже… Это он, наверно, бесхвостый, с загнутыми рогами. Бык все через рельсы к нашей картошке пробивался.

— А чего ты его не прогнал?

— Ну, хватит, — оборвал Захар. — После завтрака схожу к председателю. Понятых приведу, председатель поймет. Потрава, значит, плати.

Позавтракав, Захар пошел в колхоз. Проходя через ровное пшеничное поле, он про себя шептал речь против Андрона.

Он прошел мимо пруда к дубковой рощице. Среди деревьев виднелись белые стены построек. Захар скоро увидел председателя. В руках у того были обструганные жерди. За ним шел парень с охапкой палок и флажками. „Первый обмолот государству“ — прочитал Захар.

— Кило по семь на трудодень потянуло. Нынче урожай невиданный, кубаночка налитая уродилась, — похвастался председатель, подавая руку.

— Это хорошо, — сказал Захар, — но мне зимой и каши с тыквой не едать.

Председатель удивленно вскинул брови.

— Чего уставился? Твой скот все на бахче потоптал. Слишком пятьдесят арбузов съели, да тыквей столько.

Лицо председателя потемнело.

— Павел! — крикнул он.

На зов вышел парень в черной рубахе. В его толстых сильных пальцах позвякивала связка ключей.

— Не выяснил насчет пастуха?

— Ведет