Омский альманах. Книга вторая - Виктор Григорьевич Утков

— А какой он у вас губернии? — вспылил Захар. — Таких пастухов самих стеречь надо.

— Чего? Чего?

— Ничего. Под железный замок таких…

— Не серчай, товарищ железнодорожный. Пожелай нам успеха, — спокойно сказал председатель, — с потравой уладим. А ты, Павлуша, с обеда баб ставь на помидоры. Да скажи, чтобы к нашему приезду ужин был хороший.

— Будет, — улыбнулся парень.

— Трогай, — сказал весело председатель.

* * *

Шалаш сделан из деревянных щитов, которые ставят зимой вдоль линии.

Хорошо полежать в шалаше после обеда, погрузившись в мягкую траву, вдыхая пряный запах.

„Завтра на восемьдесят второй версте надо сменить шпалы, — думает Захар, — а рабочих нет. В колхозе уборка“.

Он долго лежал бы так, если бы не оборвал мысли крик сынишки. Захар открыл глаза:

— Дедушка, чего ты смотришь? Видишь, корова в кукурузу забралась, — слышит Захар голос Борьки.

— А тебе, постреленок, жалко? — сердито отвечает Андрон. — Скотинке подкормиться надо. Вон Зорька удойная, а хворая, ее беречь надо. Не беда, если полакомится кукурузой. Ведь коровка, поди, колхозная.

— А за что ты, дедушка, сердишься на нас?

— Так. Отец не туда стрелки переводит.

— Какие стрелки?

— Жадные, говорю, стали. Корову на привязи держите.

— И даже не очень, — сказал Борька, и в его голосе Захар слышал что-то недовольное, сердитое. — Видал, как ты в овраге после водопоя корову доил.

— Видал и я, как ты с Генькой в сад колхозный лазал. А насчет дойки тебе привиделось. Куда, Чернуха, лезешь? — крикнул пастух и пошел вслед за коровой к стаду.

Захар отвернулся от щелочки, в которую ему видна была степь, стадо, Андрон, Борька. И снова лег, растянувшись на ароматном сене.

— Ишь, борода, не любишь. Небось, разобрали в правлении, кто потраву учинил.

Если внимательно смотреть с насыпи, то внизу, на пыльной дороге, можно заметить желтоватые с черными крапинками живые комки. Это суслики. А если взглянуть с дороги на насыпь, то увидишь две фигурки. Это — Генька и Борис. Вот они остановились. Генька закладывает в рот пальцы и пронзительно свистит. Подражая старшему брату, свистит и Борька.

Суслики вздрагивают, откатываются шариками к норкам, поднимаются на задние лапки, нюхают воздух и прячутся в землю.

На переезде ребята останавливаются.

— Кто-то поехал, — уныло говорит Борька, показывая на подводу. — Попросим, может, подвезут.

— Нет, не подвезут, — серьезно замечает Генька, — лучше пойдем новой дорогой, прямо по линии, а там по тропке.

— А сколько шпал до станции? — спрашивает Борька, поглядывая на удаляющуюся подводу.

— Эх, ты, — высокомерно замечает Генька, — а еще железнодорожник. Пять километров до семафора, а в каждом километре тысяча двести шпал. Помножь-ка, сколько будет?

— Не знаю, — смущается Борька, и снова его глаза устремляются в сторону уезжающей подводы.

— А ты на пальцах посчитай, — язвительно роняет Генька.

— Нехватит, — отвечает Борька, не понимая насмешки.

— От нашей будки до этого камня двести шпал. А от кустов, что на повороте, — триста.

— А ну-ка, проверим, — уже деловито говорит Генька, и ускоряет шаг, шлепая босыми ногами по шпалам. Он вдруг присаживается на корточки и принимается осматривать стык.

— Гайки? — удивленно смотрит Генька на братишку.

— Гайки, — равнодушно повторяет Борька, не понимая, почему у брата такой сосредоточенно-серьезный взгляд. Рельс развинчен и отошел немного к концу шпалы. В шейке рельса отверстия… болтов нет.

— Пойдем, — решительно поднимается Генька. — Ну чего ты сидишь? — набрасывается он на Борьку. — Или вот что…

Генька поглядел вдоль насыпи, сунул руку в карман и вдруг улыбнулся. Спички! Работая подпаскам, он всегда брал их.

— Поезд вышел. Таскай солому. Зажгем ее, — еле выговаривал Генька, крепко сжимая в руке спичечную коробку.

— Только скорее! — и шлепнул Борьку по спине.

— Не дерись! — разозлился Борька и неохотно спустился с насыпи.

Генька птицей слетел с насыпи туда, где в копне лежала-измолоченная солома.

— А что дашь? — насторожился лукаво Борька.

— Удочку.

— Побожись.

Генька поднял по-пионерски руку.

— Врешь? — усмехнулся Борька, но, очевидно, решив, что удочку он теперь получит, принялся дергать из копны солому.

— Кидай вот сюда. Быстро!

Груда соломы росла с каждой охапкой.

— Хватит. Я пить хочу, — вдруг объявил Борька, рассеянно смотря на кучу соломы, сложенную на рельсах. Потом лег на спину, раскинув руки, и поехал с насыпи, смеясь от восторга.

Отхлебывая из родника воду, Борька увидел Андрона, стоявшего за деревом, и удивился, почему дед здесь. Андрон быстро удалился. Солома дымила. Генька сидел возле костра бледный, серьезный.

— Обожди, тебе отец покажет, — угрожающе бросил он Борьке.

— Не мне, а тебе покажет. Это из-за тебя мы опаздываем в школу.

Из-за далекого пригорка отчетливо показался длинный ряд зеленых вагонов, блеснувших на повороте оконными стеклами. Борька бросился в сторону с насыпи.

Генька приподнялся. Уже слышен гул паровоза…

Поезд мчится быстро. Генька не утерпел и побежал ему навстречу, размахивая руками. Он видит трубу черного чудовища, мчащегося на него, он различает уже медную звезду на груди паровоза, он видит, как из окошка паровозной будки высунулась голова. Раздались длинные, тревожные свистки. Взмахнув в последний раз руками, Генька прыгает вниз с насыпи, падая на колени.

…Генька очнулся. Он лежит на насыпи. Его кто-то поит водой. Усатый машинист в замасленном синем костюме держит Борьку на руках и прижимает к груди. Борька плачет, трет кулаком глаза и рвется из рук. Лицо машиниста сияет, усы шевелятся.

— Молодцы! — говорит он восторженно. — Это вот молодцы! Чьи же вы, ребята? А?

У побледневшего Геньки на голове шишка с запекшейся кровью. Через толпу пробирается девушка в очках. Осмотрев рану, она расстегивает чемодан и, вынимая вату, бинт, весело говорит:

— Пройдет, красавец. Дырочку залечим, голову завяжем — будет хорошо.

Пассажиры делились впечатлениями и передавали новость о ребятах, спасших от крушения поезд.

— Граждане пассажиры, дети сделали великое дело, — кто-то пытался произнести зажигательную речь, но его перекричали другие, оттерли, и он умолк, потерявшись в толпе.

— Опоздал… Теперь уже в школу опоздал окончательно, — решает Генька. — Теперь фамилии наши напишут на черной доске и вывесят при входе около крыльца. Я буду оправдываться. Это может случиться со всяким.

Кондукторская бригада гремела молотками, ключами, свинчивала рельсы. Пассажиры шли в голове состава. Борька заметил отца. Он то вынимал, то снова прятал в чехол сигнальный рожок и точно боялся подойти к сыну.

Но вот все приведено в порядок. Старший кондуктор дает сигнал отправления, паровоз гулко откликается и отдувается так, что с кустов летят листья и поднимается облако пыли.

Поезд огибал бугор, на который поднималось колхозное стадо. Из-за деревянных щитов вышел пастух в войлочной шляпе и, приложив ладонь к глазам, рассматривал на тендере мальчишек.

— Знаешь,