Омский альманах. Книга вторая - Виктор Григорьевич Утков

Все ближе скала и, затаив дыхание, ждут команды люди. Но отгребаться рано: слишком крутой поворот придется тогда сделать у самого переката: не осилить. Нельзя и опоздать — разобьет. И гребцы ждут, пока лоцман не крикнет:

— Навались!

И сам навалится на гребь до боли в костях. Сыпятся брызги, волны заскакивают на плот и люди, упираясь ногами в мокрые бревна, зло ругаются сквозь стиснутые зубы…

Мелькает скала. Вытирая ноги, опять ругаются — теперь уже с облегчением:

— Пронесло!

И, закурив, ждут, когда следующий перекат. Знакомые берега, деревни и люди в деревнях говорят:

— Ого! Бутаков уже повел!

А иные машут шапками и кричат вслед быстрому плоту:

— Здорово, Бутаков!

Каждую весну коварная река готовила неожиданности: она перетаскивала камни с места на место и там, где в прошлом году было стреже, — могла оказаться мель или шумные буруны. Но лоцман знал реку, знал привычки этого таежного зверя.

И уж кто-кто, а Джебашский участок всегда приводил лес в срок и без аварий.

Лоцман сидит на берегу, из-под лохматых белых бровей смотрят на реку внимательные спокойные глаза.

— А теперь — отходил, старик, на плотах! Да…

У берега поверхность реки гладка, как зеркало. Дальше рябь. На середине волны тщетно догоняют друг друга. Кажется, будто вода не течет, а то вздымается на месте холмами, то падает. И беспрестанно ворчит река.

— Ахнешь, красавец, плотики-то! А?

Всю зиму маялся старик ногами, и весной — отнялись. Старость! И то сказать, сколько раз купался в ледяной майской воде. Сколько ночей просидел на камнях, ожидая рассвета!

Теперь поможет сын с невесткой выбраться на берег и сидит он здесь, и смотрит на реку, и беседует с ней, как со старым другом.

Прибегут из гавани, спросят совета: ладно ли поставлена гребь, на сколько бревен вязать плот. И опять один. До последнего дня надеялся старик — встанет он на ноги. Но вот пришел срок, плоты пойдут не сегодня — завтра, а он сидит и сидит на берегу.

Отходил свое старик!

Высокие голенища сапог ремешками прикреплены к поясу. И его это ноги и не его: двинуть нельзя, не поддаются.

Приходит Андрей. Сын. Он широкоплеч, крепко сложен: в отца. Стеженая куртка и такие же брюки делают его еще крупнее. Бородка молодая, русая и тоже, видно, будет кудрявой — отцовской. Руки у Андрея в смоле.

— Долгой-от не пора? — спрашивает он отца.

— Успеем… Закурим-ка…

Быстро надвигаются сумерки, редкие и густые, едва серые и совсем темные. Такие сумерки бывают только в горах.

В степи, в предгорьях, до сумерек еще далеко, еще стоит то тихое время, когда солнце, пожелтев и остынув, уходит к западу и пастухи собираются гнать стадо домой. А здесь горы заслонили солнце и долина погружается в темноту. Только гранитные голые вершины отливают медью да сверкают далекие снега.

Оттуда, с гор, несет Абакан эти снега в Енисей.

Сумерки приближают далекие темные кряжи, наполняют ущелье и, кажется, река начинается где-то здесь, рядом, вытекает из под ближней горы.

А снега все дальше и дальше и переливаются синевой и золотом. Облака над ними — и розовые, и багряные, и голубые и темно-синие — словно прозрачные скалы из цветного мрамора, и сквозь них просачиваются на снега солнечные лучи.

— Хороши места наши! — говорит лоцман. — За работой-то замечать некогда было, а вот сейчас, на досуге, сижу, смотрю и не насмотрюсь! Не налюбуюсь! И река хороша! У-у! Злая!

И снова они сидят молча, отец и сын, — и над головами моментально тает дымок.

— Кто поведет? — спрашивает отец.

— Анохин, сказывают…

— Так… Анохин. В прошлом году следом за мной шел — чего проще — и разбил плот! Ты поведешь!

— Я?

— Ты! Бабу оставить боишься? А?

Андрей, женат всего с месяц. Жену взял из казачек — есть в этих местах по границе древние казачьи станицы. Катерина — единственная женщина на участке. Двигается она не торопясь и всегда ее провожают завистливые взгляды плотовщиков. А она не замечает их, не отвечает на крепкие шутки, только снисходительно улыбается, обнажая крупные зубы.

— Катерину? — говорит Андрей, — За лоцманом ей, поди-ка, больше чести жить, чем за простым плотовщиком.

— Понятно! Не за зря же ты со мной четыре сезона на головном ходил!

— Только…

— Ну?!.

— Мне никто не предлагал. Должно, не надеются. А уж сам я выскакивать не буду! Как хотят: Анохин, так Анохин!

— А начальник, тот кумекает так: раз Андрей Бутаков молчит — значит боится. А раз боится — то лучше от дела подальше!

— Ну уж…

— Вот тебе и „ну“. Я с начальником уже разговор имел. У Казачьего плеса смотри в оба: ниже там, у самого берега, должно стреже пойти. Гребь перекладывай сажен за шестьдесят от Большого камня. На пену хорошенько смотри, куда ее прибивает… Думал, сам поведу, да нет: выходит, нужно в дальнюю дорогу собираться — поболее этой! Так то! На покой, значит.

— Ну, пора, так пора! А ты смотри — у тебя дед — лоцман, отец — лоцман и тебе ремесло в руки. Не выпускай! Пошли-ка! Холодно уже.

Андрей зовет Катерину и вместе они поднимают лоцмана с земли… Старик тяжко охает…

— Тишее ты! Чортушка! — сердится Катерина на мужа.

Осторожно отнесли старика в избу на лежанку. Катерина поправила волосы на голове. Спросила Андрея:

— Ужинать будешь?

— Некогда… На головном-то плоту гребь ставить надоть. Я поведу… Моя и забота…

— Андрюша?!

— Ну?

— Ты, может, на деньги заришься, Андрюша? То не надо. Обойдемся!

— Понимаешь много! Вести некому, вот и взялся!

Андрей ушел. Долго с порога слушала Катерина возгласы, доносящиеся из гавани, стук топоров. Потом закрыла дверь. В окне погас свет.

Бессонная ночь больного старика… Слышит лоцман, как беспокойно, ворочаясь с боку на бок, засыпает, наконец, невестка. Глубокие, редкие вздохи… Пришел сын… За шнурок открыл щеколду, споткнулся в сенях, сел за стол, звякнул посудой, молоко полилось из крынки…

Потом и он лег и тотчас уснул, похрапывая.

А под стариком словно бы качается лежанка, плещется вокруг вода, тонет кто-то! Уж не Андрей ли? Андрюша! Держись правее Большого камня… Не утонет… Здоров, мужик… Зряшный страх! Самому бы дотянуть вот, пока сын вернется… Доктор приедет, надо спросить: хватит ли еще недели на две? Жаль отпускать от себя Андрея в такое время! Жаль!

Ярким утром развели перемычку. Джебаш подхватил плоты и плавно вынес их в Абакан. Люди стояли у гребей лицом к лицу, в два ряда. Река веяла холодом, но поддевки они сбросили: близко перекат, будет жарко.