Омский альманах. Книга вторая - Виктор Григорьевич Утков

Потом горячо взялась за работу. Раньше уходила в мастерскую, задерживалась вечерами, не допускала переделок. Успокоилась, силы вернулись, на щеках проступил румянец.

В цеху росло стахановское движение. Но Семен был в стороне:

— С меня хватит, — говорил он. — Я не двужильный…

На одном из собраний в цеху Настенька поднялась и сказала:

— Вызываю на соревнование мужа своего Семена…

— Правильно!

— Ай да Настя!

Вся мастерская хлопала ей в ладоши. А Настенька только думала: — „Может, это усовестит Семена, — исправится, не будет прогуливать“. Семен обозлился, но вскоре присмирел. Настенька стала больше выгонять переплетов, чем Семен, еще помогала ему. Она работала насовесть и вот — труд ее оценили…

Кругом стояла тишина. Только в окно стучали ветви яблони и на ближайшей станции изредка вскрикивали паровозы. Было темно, хоть выколи глаз.

…а не спится…

Настенька счастливо улыбнулась. Она повернулась на бок и плотно сомкнула веки.

4

Утром она пришла к верстаку, Семена не было.

— Настя пришла!

Отовсюду к ее верстаку заспешили столяры.

— Ого! Сразу разнесло.

— Ну, как?

— Харчи, небось, больничные?

Ее обступили тесным кольцом. Настенька не успевала пожимать руки и отвечать на вопросы.

— Нет, нет! — протискивался беззубый старичок Панфил. — Ты скажи, как там насчет аппетиту… ик! — и он щелкнул себя под горло.

Его ухватили за рукава.

— Иди ты! Хо-хо-хо. Тебе бы только для аппетиту.

— Нет, все-таки, — обиделся Панфил, — хучь бы рюмашечку.

Семен пришел молчаливый и таким простоял весь день.

Так прошла неделя. Робость у Настеньки исчезла. Она играла на площадке в большой мяч, пробовала вместе с другими петь, много смеялась. А в день отдыха ездила со всеми на машине в лес по грибы.

Щеки ее порозовели, в темных глазах ее появилась теплота и ласка.

В последний день пригласили фотографа.

Он выбрал место под ветвями яблони и кустов малинника.

Для дедушки Морозова притащили качалку. Дедушка осторожно пронес свою широкую расчесанную бороду и плотно уселся.

Фотограф сунул ему гитару.

— Не играл! — испугался дедушка.

— Заиграешь!

Все хохотали до боли, а дедушка покорно сложил свои большие руки на гитару и гордо откинул голову. Еще не успели просмеяться, фотограф сказал:

— Спасибо!

Таких — веселых — и снял.

5

Последние два дня Семен был разговорчив, даже шутил.

— Теперь моя Настя всех за пояс заткнет.

— А вы думали, — смеялась Настенька. — Теперь у меня силы много.

Примирение с мужем умножило ее радость.

Впервые, после шести дней, они вместе пошли домой.

— Настя! — сказал Семен. — Собирайся в отъезд.

— Куда?

— На промысла.

— Врешь! — закричала Настенька.

— Не вру. Хочешь, покажу документы. Вот они. Завтра заберем паспорта и только нас видели.

Настенька задохнулась.

— С кем сговорился?

— Это уж мое дело. Тайна. Помнишь того, корявого? У него и завербовался. Оба. Да ты чего глаза то уставила? Он дает подъемные, проездные, полтыщи на нос, понимать надо, дура!

— Никуда не поедешь. Слышишь! — прошептала Настенька и побежала вперед.

6

В этот день она не вышла на работу. Неудержимо рвалось все, что устоялось за долгие годы совместной жизни.

Она сидела на кровати с полными слез глазами и твердила только одно:

— Что ты делаешь? Что ты делаешь?

Семен собирался. Потом ушел за паспортом. А Настенька все сидела на кровати.

Шесть лет пробежали перед ее глазами. Худо ли, хорошо ли, а все вместе, рука об руку. И вдруг — одна-одинешенька. А спросить из-за чего. Муж едет, а мне куда? Эх, Настя, Настя!

— Тяжело мне, — сказала вслух Настенька, хотя в комнате не было никого.

Она поднялась с кровати, отыскала старый мешок и начала укладывать вещи.

Семен пришел веселый.

— Иди за паспортом. Говорят, самой надо. Мой-то — вот, даже не препятствуют. Ух, и заживем мы, Настька!

— Сема, давай никуда не поедем, — вкрадчиво заговорила Настенька. — Тут наши руки тоже нужны. Больше нужны! Ты посмотри, сколько работы, — она обхватила его шею руками и, ласково прижимаясь, заглянула ему в глаза. — Не езди, Сема.

— Дура. Ну, дура баба! Как к тебе с ночевкой то подъехали, а! Подкупили мою бабу.

У Настеньки резко дрогнули губы. Она толкнула от себя Семена, схватила с кровати мешок и бросила к его ногам.

— На! Все тебе собрала. Езжай…

И строгая, с побелевшими губами, вышла.

…Вечером ушел поезд и унес Семена.

7

Настеньке не спалось. Она тайно, уткнув в подушку лицо, выплакалась и ей стало легче. Но всю долгую ночь проворочалась с боку на бок. Лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.

Прощай, радость, жизнь моя…

Эх, радость! Шесть лет ушли на ветер, лучшее время. И сама прогульщицей стала.

Ее мучила совесть. Оценили ее труд, возвеличили, послали в санаторий, а вернулась оттуда:

— Где Настя?

— Нет сегодня Насти.

Стоит верстак. Осиротел.

И Сидор Прохоров качает головой и молча проходит мимо.

Осиротел настин верстак. И молчат товарищи и каждый думает:

— Ударница. Только бы премию урвать.

И больно Настеньке от этой мысли.

Уволят ее за прогул и поставят к ее верстаку, может, другую Настеньку, лучше ее.

А так хотелось работать сейчас!

Настенька едва не вскрикнула от тоски и боли.

8

Утром Настенька пошла за расчетом и рассказала все.

— Знаю, все знаю, — заулыбался Сидор Прохоров. — Эх, Анастасьюшка! Всяко в жизни бывает. Ну, спасибо тебе, не бросила свой верстак. Спасибо от рабочего класса.

И крепко пожал ей руку.

— Станешь ты теперь за его верстак и будешь работать само-сто-я-тельно. Вот как!

Вечером Настенька не пошла домой. Она завернула к Иртышу.

И опять река была тиха и спокойна. Играли чайки. На берегу толпились казахи, ожидая паром.

Неуклюжие верблюды отдыхали в упряжке, подвернув пол себя ноги. Безразлично посматривая вокруг, они жевали жвачку, вздрагивая толстыми губами.

Приплыл лодочник, тот же, в теплой кацавейке с продранными локтями, и опять загорланил, угрожая немедленно отплыть.

За рекой распластался город. Высокие трубы теплым дымом дымили в небо. В широких окнах корпусов багрово горели стекла, отражая жар июльского солнца.

Настенька глубоко и облегченно вздохнула. Ей вспомнилось отеческое заботливое лицо Сидора Прохорова, промелькнули в памяти товарищи по работе, участливые, готовые помочь. Она прикрыла глаза и радостно, взволнованно прошептала:

— Не одна я, нет, не одна.

Сергей Федотов

ТОВАРИЩ ЮЗЕФ

(Отрывки из поэмы)

1. ГЛУХОМАНЬ.

Губерния Вятская

                какой нибудь

                               куцой

Заморской губернии —

                    не подстать.

Накрой

        губернией Вятской

                             Турцию —

И Турции

           из-под нее