Омский альманах. Книга вторая - Виктор Григорьевич Утков

На берегу уже ребятишки примолкли: забрались в ветви сваленной в воду пихты. Из темной хвои торчат их русые головы.

— Счастливо! — кричат с берега.

— Ворочайтесь поскорее!

— Не подкачайте!

Идут первые плоты. Самый торжественный день на сплавном участке.

— У Казачьего плеса не зевай! — кричит старый лоцман, сложив трубкой руки.

Андрей стоит первый у греби, цепко держит ее обеими руками.

— Возьмем, ребята! — говорит он. — Гребь перекладывают, и, вздохнув, Андрей кричит:

— Знаю!

— Да, сплавитесь — гулять здорово не вздумайте внизу! — кричит отец.

Плот поворачивает и вот уже подхватил его Абакан и понес быстро-быстро.

Катерина, держась одной рукой за ветвь пихты, машет другой и, нависнув всем телом над рекою, кричит певучим, сильным голосом:

— Счастливо! Счастливо!

Плоты скрываются за поворотом. Вот только три еще видно, вот два, а вот и последний качнулся на волне и нет его.

Катерина подходит к лоцману.

— Папаша!

— Ась? — встрепенулся старик.

— Андрюша-то скоро ли обернется?

— Через недельки две дома будет. — Они долго молчат. Лоцман закуривает.

— Боишься за мужика-то?! — усмехается он. — А?

— А вы или не боитесь за сына, папаша!

Лоцман пускает колечко дыма и ждет, когда оно растает.

— Сказано: будет через две недели дома!

Владислав Занадворов

ХАТАНЗЕЙ. ДВИЖЕНЬЕ

ХАТАНЗЕЙ

Сколько лет бы я еще ни прожил,

Средь моих отзывчивых друзей

Мне один охотник всех дороже

С именем нерусским — Хатанзей.

       Не забыть мне легкую походку.

       Слов скупых простую прямоту,

       И его испытанную лодку

       Со следами камня на борту.

То не он ли мчался по порогам

Сквозь огонь и дым пороховой,

Чтоб коней седлали на отрогах

Партизаны полночью глухой?

       Горы за четыре километра

       Четко проступали через тьму,

       От любви, иль, может быть, от ветра

       Сосны в пояс кланялись ему.

Если он за темными гольцами

Подносил к губам призывный рог,

Шли к нему олени с бубенцами,

Пестуны вставали у берлог.

       Обожженный порохом и дымом,

       Опаленный солнцем и пургой,

       Девушкам казался молодым он,

       Был невестам — самый дорогой.

Сколько раз мы ночью на привале

Коротали время до утра,

Сколько раз друг друга согревали

Дружбой у потухшего костра.

       На хребты, в глубокие долины,

       Вел меня мой верный проводник,

       Чтобы я в сокрытые глубины

       С мужеством разведчика проник.

Предо мной вставали, как живые,

Все пути тайги немолодой,

Даже валуны сторожевые

Молча расступались предо мной.

       И ко мне черемухи тянули

       Ветви, тяжелевшие в цвету,

       Птичьи стаи в сумраке тонули,

       Песням обучали налету.

И тогда в движеньи, в звуках, в красках.

Предо мною жизнь лесов прошла,

Спящею красавицей из сказки

Мертвая природа ожила.

       Стало все понятно и подвластно —

       Смерть озер и зарожденье рек…

       Оживает в памяти прекрасной

       Тот обыкновенный человек.

Те года кострами отпылали,

Но следов — золой не замести.

И друзья другие протоптали

Зимники по нашему пути.

       Там тайга дымится, будто кратер,

       Если взглянешь — видно свысока: —

       Словно мамонт, — мощный экскаватор

       Движется по залежи песка.

Потому-то, сколько б я ни прожил,

Средь моих бесчисленных друзей

Мне простой охотник всех дороже

С именем нерусским — Хатанзей.

ДВИЖЕНЬЕ

Когда предел наметит старость

Моим полуденным годам,

Все, что несделанным осталось,

Я в руки сыну передам.

       Дарует замыслам он крылья,

       Ко мне являвшимся в ночи,

       К замкам, которых не открыл я,

       В огне он выкует ключи.

Но как-нибудь в дороге дальней

Он сердцем дрогнувшим поймет,

Зачем стоял у наковальни

Я дни и ночи напролет.

       Оценит с нежностью сыновьей

       Мои дела и потому

       Узнает он, какой любовью

       Пылал я к сыну своему.

Взглянув на небо голубое,

Он молча вспомнит об отце,

Как вспоминают перед боем

О честно бившемся бойце.

       Он все пути пройдет со славой,

       Полдневной радостью богат.

       Какою песней величавой

       Он встретит собственный закат?

Но, как извечно все в движеньи

И как ложится пласт на пласт, —

Дела свои для завершенья

Он в руки сыну передаст.

       И тот веселым исполином

       Пройдет по следу моему,

       В своем полете соколином,

       Взлетая к солнцу самому.

И пусть — ни шороха, ни звука —

В земле не слышно ничего,

Но я услышу в сердце внука

Удары сердца моего.

Лев Черноморцев

ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ

«Моя Сибирь, соболья да оленья…»

Моя Сибирь, соболья да оленья,

Я греюсь вновь перед твоим костром!

Сижу в избе

И мнится: гости в сени

Войдут, от снега отряхнув колени,

Бусинками покрытым рукавом.

Я снова здесь.

И хочется потрогать,

Как, помнишь, в детстве,

Прячась от отца,

Пушистый мех, и заостренный коготь

Мохнатого хозяина берлоги

Иль черного полярного песца…

Собачий лай я слышу…

Смолевое

Дыханье шлют мне горы и леса…

Моей ты стала песней и судьбою,

И вызвездила ярко надо мною

Высокие, родные небеса!

«С протяжной песнею полозьев…»

С протяжной песнею полозьев,

В кошевке, убранной ковром,

С открытым, милым на морозе.

Румяным девичьим лицом,

С колокольцами под дугою

Зима несется по стране.

И вот — сибирскою дохою

Она легла на плечи мне.

Мерцает мех дохи пушистой.

И я зиме, как гостье, рад.

Пусть в печках, рассыпая