Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

К сожалению, против меня говорили две вещи. Я уже не считался умным студентом – по крайней мере, в области химии. Во-вторых, давняя-предавняя проблема: профессора были невысокого мнения обо мне, а к рекомендациям при наборе студентов прислушивались в первую очередь.

Еще до этого я столкнулся с очередным профессором, любившим измываться над студентами. Я выступил против такого подхода и полагаю, что он расценил это как неуважение, а значит, вряд ли меня куда-то порекомендовал, а его слово весило очень много. Так я доучился до магистратуры, а сам по-прежнему не мог установить приличные рабочие отношения с преподавателем.

Затем меня невзлюбил профессор Артур Томас – брюзга наихудшего пошиба, – и из чистого отчаяния я попросил о беседе с ним, чтобы изложить свою версию событий. (Ему поступали жалобы, будто я пою в лаборатории и отвлекаю других студентов – напомнило мои давние проблемы с перешептыванием в классе.) Я постарался выставить себя в лучшем свете и заслужить его расположение – и, о чудо, мне удалось.

К моему изумлению, он встал на мою сторону, а вскоре его назначили исполняющим обязанности декана химического факультета. Подозреваю, одна из причин почему он передумал на мой счет, – он давал задание лаборантам (как они мне рассказали через год) подкидывать мне аналитические задачки посложней, чтобы таким образом избавиться от меня. Но я решал их упорно и без жалоб, потому что мне не хватило ума разглядеть заговор.

Я часто вспоминал ту беседу с Томасом и гадал, куда бы повернула моя жизнь, если бы я каждый раз включал обаяние вместо того, чтобы вставать в позу и говорить: «Я прав, вы – нет, и никаких компромиссов». Но я так не делал. Пока я не начал работать на себя, то и дело влипал в серьезные неприятности с каждым, кого можно было считать вышестоящим по иерархической лестнице.

Сдав экзамены второй раз, 13 февраля 1942 года я наконец получил разрешение претендовать на PhD – возможно, благодаря вмешательству оттаявшего профессора Томаса. Но и на этом мои затруднения не кончились. Теперь мне нужно было найти профессора, который согласится стать моим научным руководителем, даст тему и проследит за ее исследованием компетентно и миролюбиво. К сожалению, ни один профессор факультета не подпустил бы меня к себе и на пушечный выстрел, а сам Томас был слишком погружен в административную работу и не занимался исследованиями.

Но знакомый студент рассказал, что его профессор Чарльз Реджинальд Доусон – добродушный малый, принимающий всех «хромых дворняжек», которым другие дали от ворот поворот. Меня не обидело такое прозвище, потому что я понимал его обоснованность.

Я бросился к Доусону, и он меня принял. Это был человек среднего роста, интеллигентный и со спокойным характером. Он никогда не выходил из себя, никогда не злился. (У этого могла быть своя цена – он тяжело страдал из-за язвы двенадцатиперстной кишки.) Он отличался безграничным терпением, и я его забавлял. Меня это устраивало. Я не возражал против статуса чудака, особенно если альтернатива – статус проблемного студента.

Доусон был человеком безмерной доброты и моим вдохновителем. Несмотря на мою безнадежную непригодность к работе в лаборатории, Доусон руководил внимательно и неустанно, следил, чтобы я справлялся. Кажется, у него почему-то сложилось впечатление, будто я неутомимо фонтанирую идеями и в целом исключительный человек. (По крайней мере, я слышал, как он обсуждает меня с другим профессором, и с трудом узнал себя в этом описании.)

Итог? Что ж, он стал свидетелем моей карьеры, ему посвящено несколько моих книг, и я не раз хвалил его в прессе. (У меня хватает грехов, но греха неблагодарности за мной точно не числится.)

На самом деле он мне даже сказал – уверен, дружески преувеличивая, – что его главной заявкой на славу в итоге оказалось то, что у него учился я. Мне это не кажется правдой, но все-таки хотелось бы поверить – иначе представить не могу, чем еще отплатить ему за все, что он для меня сделал.

36. Перл-Харбор

За два месяца до того, как меня допустили в докторантуру, японцы разбомбили Перл-Харбор, и 7 декабря 1941 года мы вступили в войну.

Пожалуй, было бы здорово сейчас сказать, что я тут же бросил все и пошел добровольцем в вооруженные силы, воевал и вернулся домой с боевыми медалями и ранениями.

Если бы мир был идеален, а мы – совершенны, я бы так и сделал, но и мир не такой, и я никуда не пошел. Я всегда признавал, что во мне нет ни капли героизма.

Если бы меня призвали, я бы, конечно, пошел, хотя и боялся бы до смерти на каждом шагу. Представить себе не могу, чтобы из меня вышел солдат. Меня парализует уже одна мысль о том, что под огнем я бы струсил и с воплями убежал или выкинул бы какую-нибудь глупость похуже. Утешаюсь надеждой, что в конце концов люди принимают правильное решение – даже трусы находят в себе запас сил, если потребуется.

Что ж, может, и так, но, думаю, лучше стране послужили бы мои мозги, чем мое дрожащее тело.

Да, мне, конечно же, стыдно, что я не стоял в первых рядах добровольцев, но было бы стыдно куда сильнее, если бы я изображал храбрость, которой не имею. Как бы то ни было, меня не призвали – по крайней мере, тогда, – и я просто писал дальше и продолжал путь к степени PhD.

37. Брак и проблемы

В 1941-м я вступил в Бруклинский клуб авторов. Мы собирались, читали и критиковали рукописи. Было довольно интересно. Одному молодому человеку из клуба Джозефу Голдбергеру понравился мой рассказ, и он предложил сходить на двойное свидание. Я ответил, что у меня нет девушки, а он пообещал мне ее предоставить. Я с волнением согласился.

Как я в итоге узнал, девушка Голдбергера Ли решала, выходить за него замуж или нет, и хотела познакомить его с лучшей подругой, чтобы спросить у нее независимое мнение. Поэтому позвала ее, Гертруду Блюгерман, на свидание вслепую, – хотя бы для того, чтобы составить впечатление о Голдбергере. Гертруда нехотя согласилась. Меня ей описали как усатого русского, и один бог знает, что за экзотичную личность она себе вообразила. Свидание назначили на 14 февраля 1942 года. Уверен, тогда никто из нас не заметил, что это день Святого Валентина, уж точно не я.

Я, действительно, уже год ходил с