Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

32. Разбитое сердце

В конце концов, поступив в девятнадцать лет в аспирантуру, я попал в классы, где учились девушки. И мне повезло обнаружить, что девушка за соседним столом на курсе органического синтеза – привлекательная блондинка, всего на год старше меня и куда лучше разбирается в химии.

(Когда я стал одним из трех, кто получил «отлично» по физической химии, она была второй, причем ей это далось куда проще.)

При таких обстоятельствах не вижу ничего удивительного в том, что я тут же влюбился. Пожалуй, глупо было терять голову с такой стремительностью, но, по-моему, вполне естественно.

Меня нисколько не смущало, что она намного лучше разбирается в химии. Оглядываясь в прошлое, думаю, это самое убедительное доказательство моей смены приоритетов. Раньше, когда для меня важнее всего были оценки, я плохо относился к тем, кто учится лучше меня или хотя бы способен на это (впрочем, никогда не тратил время на утомительные ненависть или зависть). Если бы у меня все еще оставался тот взгляд на «ум», то ее успехи в химии меня бы оттолкнули.

Девушка была милой и доброй, старалась ни в коем случае меня не обидеть, хотя не имела ко мне ни малейшего романтического интереса. Мы сходили на несколько свиданий (первых в моей жизни), где она терпела мою невероятную неуклюжесть.

Например, это она меня научила, что кафетерии с самообслуживанием – не единственное место, где можно поесть, и сводила в маленький ресторанчик, очень мягко предупредив, чтобы я не забыл оставить чаевые.

А самый счастливый день моей жизни – на тот момента – настал 26 мая 1940 года, когда я водил ее на Всемирную выставку, гулял с ней целый день и даже умудрился пару раз чмокнуть, что считал за «поцелуи».

Впрочем, на этом все и кончилось. К тому времени она уже получила диплом магистра и к большему не стремилась. Она устроилась по специальности в Уилмингтоне, штат Делавэр, а 30 мая распрощалась со мной и оставила меня убитым горем.

Потом я ее видел дважды. Один раз я ездил к ней в Уилмингтон и мы вместе ходили в кино. А четверть века спустя я давал речь в Атлантик-Сити для Американского общества химиков, и женщина, которая тихо дожидалась, когда закончится лекция, подошла и сказала: «Помнишь меня, Айзек?»

Это была она, и я ее узнал, но прежних чувств уже не осталось. Я поужинал на набережной с ней и ее мужем. У них уже было пятеро детей.

После того нашего расставания последовало, как мне кажется (сейчас, спустя полвека), самое интересное во всем этом происшествии. Я страдал из-за разбитого сердца – в первый и последний раз за всю жизнь.

Разбитое сердце, судя по моему ограниченному опыту, – это боль из-за утраты предмета любви в том случае, когда предмет любви не отвечает взаимностью, прерывает общение (по-хорошему или жестоко) и исчезает. Тот, кого ты любишь, пропал, но все еще существует, просто не рядом. Довольно безобидная ситуация в сравнении с безвозвратной утратой любимого из-за смерти, но не менее болезненная.

На долгое время я забыл о радости и улыбках. Для меня сгустились тучи, солнечный свет потерял всякий смысл. Я почему-то не мог думать ни о чем, кроме той девушки, а когда думал о ней, у меня что-то сжималось в груди и становилось трудно дышать. Я решил, что в жизни нет смысла, и был совершенно, совершенно, абсолютно уверен, что никогда этого не переживу. Даже задумывался, не стоит ли просто лечь и помереть от тоски.

Странное дело – я все пережил, но не помню, как. Поэтапно? Меня медленно отпускало день ото дня? Или я просто проснулся однажды утром припеваючи? Даже не помню, сколько времени занял этот период.

А когда все кончилось, не осталось и шрама. Вот почему я говорю, что ситуация безобидная. Полагаю, чем ты моложе в момент разлуки, тем слабее удар и чище исцеление. (Интересно, кто-нибудь изучал этот вопрос с научной точки зрения?) Если допустить, что я прав, то я рад, что испытал это не позже двадцати.

Еще я бы хотел тут предположить, что разбитое сердце дарит некий иммунитет, если только человек не чересчур эмоционален. По крайней мере, после того опыта я внимательно следил, чтобы страсти не овладели мной вновь. Я держал чувства к девушкам в узде и позволял им разрастаться, только если видел ответную реакцию. Итог – мне больше никогда не разбивали сердце.

В результате я женился дважды, каждый раз по любви, но при этом, думаю, действуя разумно, и во второй раз – разумнее, чем в первый.

33. «Приход ночи»

К весне 1941 года я опубликовал пятнадцать рассказов, четыре из них – в ASF. Еще рассказов десять не продал. Большинство опубликованных вещей высоким качеством не отличались. Но я уже начал цикл о «постироничных роботах», который позже принес мне определенную известность. Тогда я опубликовал из него три рассказа. Это «Странная нянька» («Strange Playfellow»), который я позже переименовал в «Робби» («Robbie», Super Science, сентябрь 1940), «Логика» («Reason», ASF, апрель 1941), и «Лжец!» («Liar!», ASF, май 1941). Вот они – довольно неплохие.

Но почти за три года работы я так и не написал ничего выдающегося.

Но 17 марта 1941 года, когда я пришел в кабинет Кэмпбелла, он зачитал мне следующую цитату из раннего сочинения Ральфа Уолдо Эмерсона[45] «Природа»: «Если бы звезды являлись нам раз в тысячу лет, как веровали бы в них люди, как почитали бы их, передавая из поколения в поколение память о граде Божьем!»[46]

– По-моему, Эмерсон ошибается, – сказал Кэмпбелл. – По-моему, если бы звезды являлись раз в тысячу лет, люди бы сошли с ума. Хочу, чтобы ты написал об этом рассказ и назвал его «Приход ночи».

Алексей Паншин, известный историк фантастики, убежден, будто Кэмпбелл выбрал именно меня. Мне что-то не верится. По-моему, Кэмпбелл просто поджидал, когда войдет кто-нибудь из проверенных авторов, и по случайности им оказался я. Если так – мне повезло. Это могли быть Лестер дель Рей или Тед Старджон, а я бы упустил возможность всей жизни.

Я работал над «Приходом ночи» так же, как над любым другим своим рассказом, и продал его Кэмпбеллу в апреле. Публикация состоялась в сентябрьском номере ASF 1941 года.

Для меня это был просто очередной