Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

В-третьих, ко времени, когда я начал втайне подумывать о разводе, у нас уже было два маленьких ребенка. Я бы мог развестись, учитывая, как мне казалось, адекватные претензии, но ни за что бы не бросил детей. Пришлось дождаться, пока они вырастут.

Может показаться странным, что такой пустяк, как курение, разорвет многолетний брак, устраивающий во многом другом, но дело, конечно, не только в этом. Хватало и других разногласий, о которых рассказывать сложнее. Например, я сомневаюсь, что когда-либо нравился Гертруде, и это ранило мою самооценку. Через двенадцать лет я устал любить без взаимности и разлюбил, хотя брак продолжался еще много лет по чистой инерции.

Впрочем, отдам Гертруде должное. Может, я ей и не нравился, но она никогда не принижала мой интеллект. (Вот этого я бы точно не вынес.)

Например, в армии я прошел какой-то тест на определение уровня интеллекта под названием AGCT[47] – не помню, как это расшифровывается. Я набрал 160 баллов, чего еще не видел никто из проводивших тест. Видимо, это что-то близкое к максимуму. Я позвонил Гертруде и похвастался.

На моей следующей увольнительной она возмущенно рассказала, как сообщила приятелю, что я набрал 160 баллов.

– Ты, наверное, имеешь в виду 116, – сказал он.

– Нет, – возразила Гертруда, – 160.

– Откуда ты знаешь?

– Так сказал Айзек, – ответила она.

Друг рассмеялся:

– Да он соврал, – чем поверг Гертруду в приступ ярости.

Я поинтересовался у нее:

– Откуда ты знаешь, что я не соврал?

Я хотел услышал тот простой факт, что я никогда не вру, но нет. Она только сказала:

– Для тебя 160 – это просто норма. С какой стати тебе врать?

Затем через двадцать лет к нам в гости пришла Ли – девушка, которая устроила то самое двойное свидание. (По-моему, к тому времени она уже успела развестись с Джо Голдбергером.) Она спросила Гертруду:

– Когда ты только начала встречаться с Айзеком, могла ли себе представить, что он станет тем, кем стал?

– Конечно, – сказала Гертруда. – Этого я и ожидала.

– Почему ты этого ожидала?

– Он с самого начала сказал, что так и будет.

Не могу не вспомнить похожую историю о Фреде Поле. Когда мы оба вернулись из армии, он мне заявил:

– Мой балл по AGCT – 156. А твой?

Я помялся, потом нехотя сказал:

– Прости, Фред. У меня – 160.

– А… – ответил он.

Но он в моих словах не сомневался. Он знал, что я не способен соврать, только чтобы обойти его, и за это я любил его еще больше.

38. Родственники

Женитьба означала, что у меня появилась вторая семья – Блюгерманы. За годы брака я их видел чаще, чем свою родню. После переезда мы периодически возвращались в Нью-Йорк и всегда останавливались у Блюгерманов, потому что так хотела Гертруда. Я ее не винил. Моя семья с кондитерской не могла предложить того же гостеприимства.

Отец Гертруды Генри Блюгерман был очень тихим, очень добрым, очень мягким человеком, которого любили все, даже его пасынок. Внешностью он мне напоминал Эдварда Г. Робинсона[48]. (Учитывая, что отец и мать Гертруды довольно невзрачны, я дивился, что у них родилась такая красавица дочь и такой же красавец сын.)

Генри был традиционным безвольным еврейским отцом. Я шутил – не в присутствии Гертруды, – что в четырнадцать она спросила мать: «Кто это всегда сидит с нами за обедом?»

Намного позже я услышал анекдот о горе-актере, который вернулся домой и радостно заявил, что получил роль.

– Какую? – спросил друг.

– Я играю еврейского отца, – сказал актер. На что его друг ответил:

– А что случилось? Не было ролей со словами?

Вот таким и был Генри.

Правила в семье мать Гертруды Мэри. Она была всего полтора метра ростом и, на мой взгляд, полтора же метра вширь. Действительно тучная женщина. А еще она служила центром, вокруг которого вращалась эта маленькая семья. Она громко командовала, все исправляла, везде требовала делать по-своему и, как мне кажется, сломила внутренний стержень детей, сделав их слишком зависимыми от нее и неспособными на крепкие отношения вне семьи.

По-моему, это из-за привязанности к матери (на мой взгляд – нездоровой) Гертруда не могла отдаться нашим отношениям полностью. Думаю, о многом говорит тот факт, что после свадьбы, когда мы уезжали на медовый месяц, мать громко окликнула ее прямо на улице:

– Помни, Гиттель, если ничего не получится, ты всегда можешь вернуться домой ко мне!

Можете себе представить, как это ударило по моей самооценке.

Мэри, когда я с ней познакомился, исполнилось сорок семь, и она страдала от проблем со здоровьем. По крайней мере, это она так говорила, чем и держала семью в узде. В решающие моменты ее здоровье мигом ухудшалось к безмерной тревоге всех родных.

Гертруда верила, что ее мать (повторюсь, сорока семи лет) – старая-престарая женщина, неспособная позаботиться о себе. Более того, в первый год брака моя жена не раз просилась в Нью-Йорк, чтобы ухаживать за несчастной ветхой родительницей. «Она уже старенькая», – возмущенно твердила Гертруда, когда я напоминал, что ее место – со мной. Впрочем, она так и не исполнила свою угрозу вернуться в Нью-Йорк на роль круглосуточной няньки для матери.

Много лет спустя, когда Гертруда отпраздновала пятидесятый день рождения, я спросил, помнит ли она, как рвалась домой к старой-престарой матери и хотела о ней позаботиться. Гертруда неосторожно вспомнила, и я сказал (стыдно признаться, с капелькой злорадства):

– Что ж, она была на четыре года младше, чем ты сейчас.

У Гертруды был брат Джон, девятнадцати лет на момент нашего брака. Его я никогда не понимал. Он был чуть повыше меня, силен и чрезвычайно хорош собой. На мой взгляд, он так же смахивал на Кэри Гранта[49], как его сестра – на Оливию де Хэвилленд.

Джон был довольно умен и, оказывается, получал удовольствие, подкалывая парней, которых Гертруда время от времени приводила домой. Как выяснилось, одним из моих достоинств в ее глазах было то, что меня Джон подколоть не сумел. (А я и не заметил, что он пытался.)

Самое странное в Джоне – он был глубоко несчастным человеком, на мой взгляд, безо всяких на то причин. Я ясно видел, что, несмотря на внешность и интеллект, он страдал из-за низкой самооценки. Как, собственно, и Гертруда.

На этот счет у меня есть теория. Я уверен, что безумно любящая мать требовала от Джона так много,