Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

Почему это тогда случилось? Возможно, из-за непривычной роли старшего, Папаши, во мне пробудилась соответствующая возрасту солидность. Возможно, сказался упадок успеваемости – поверьте, не ускользнувший от моего внимания, – не давал мнить себя жутким «умником» в школьном смысле.

Очевидно, все, что мы делаем, – результат различных меняющихся обстоятельств, над которыми у нас обычно нет власти. Я превратился из несносного ребенка во всеми любимого старейшину не из-за обдуманного решения, а потому что во многом сама жизнь сделала меня таким, как своего рода бессознательный объект.

И остается только порадоваться, что она вылепила что-то толковое, но моих заслуг в этом нет.

Скажу больше, я из-за этого ничего не потерял. Не потерял радость от объяснений и просвещения. Еще придет время, когда я напишу тысячи статей, чтобы образовывать и просвещать своих читателей; когда я выступлю с сотней речей, чтобы образовывать и просвещать своих слушателей; когда даже в моей фантастике повеет дидактизмом.

Но – и вот важный момент – никого не заставляют читать то, что я пишу, и, собственно говоря, подавляющее большинство земного населения и не читает. Я просвещаю только тех, кто добровольно тянется к знаниям.

Это целиком и полностью отличается от моего былого порыва просвещать случайных жертв, и только от него я решил отказаться – и только из-за этого изменилось все.

Еще необычный момент: во время службы я умудрился написать один рассказ. Во время курса подготовки я уговорил библиотекаршу, чтобы она, уходя на обед, запирала меня в библиотеке, где я мог пользоваться пишущей машинкой. В несколько заходов я закончил рассказ о роботах и отправил по почте Кэмпбеллу. Он назывался «Улики» («Evidence») и вышел в сентябрьском ASF 1946 года.

Самое интересное в нем – как я заметил недавно, вычитывая на предмет опечаток для издания в сборнике, – это первый мой рассказ, получившийся таким, будто я написал его на сорок лет позднее.

Вся бульварность внезапно испарилась, и со времен «Улик» я пишу гораздо рациональнее (по крайней мере, на мой взгляд). Не знаю, почему в армии вдруг повзрослел мой стиль. Я об этом задумывался, но ответа так и не нашел.

Так получилась, что полные два года я не отслужил. Из-за ошибки клерка Гертруда получила уведомление, что ей прекращают выплаты как жене солдата, потому что мой срок службы закончен. Я тут же отправился с ее письмом к капитану. Он подумал и сказал, что не собирается забивать себе голову, а просто отправит меня обратно в Кэмп-Ли разбираться самому. (Наверняка он был только рад избавиться от меня.)

В итоге я вылетел в Кэмп-Ли за день до того, как наш корабль отчалил на Бикини. Поэтому так и не увидел взрыв атомной бомбы вблизи. А еще, возможно, поэтому не умер от лейкемии в сравнительно молодом возрасте.

В Кэмп-Ли я тут же принялся подбивать клинья, чтобы «уволиться для исследовательской работы», раз уж в армии мне теперь заняться нечем и после демобилизации я бы действительно вернулся к исследованиям. И меня отправили домой (наверняка тоже были только рады избавиться от меня). Я покинул армию 26 июля 1946 года, что совпало с четвертой годовщиной нашего брака. Всего я отслужил восемь месяцев и двадцать шесть дней.

41. Игры

В предыдущей главе я упоминал, что бесконечно резался в бридж с «критически необходимым специалистами», причем получалось у меня плохо. Игры мне вообще не даются.

Я говорю не о суматохе дворовых игр, не о школьной физкультуре и не об организованном спорте, где нужны зоркий глаз и хорошая реакция, как в теннисе и гольфе.

В таких вещах я и вовсе жалок.

В 1989 году я выступал с речью в престижном загородном клубе и обнаружил себя в окружении элиты, для которой конференция – только повод поиграть на досуге в теннис и гольф. На обозрение были выставлены вещи, которые участники могли выиграть за лучшие результаты, и один предмет меня чрезвычайно смутил. Я внимательно его рассмотрел и наконец спросил у молодого парня с внешностью человека, который может ответить на вежливый вопрос:

– Прошу прощения, что это такое?

Он на меня уставился, а потом ответил:

– Сумка для гольфа.

– А, вот как? – сказал я с наивностью семилетнего ребенка, хотя на самом деле годился молодому человеку в дедушки. – Никогда раньше не видел.

Уверен, слухи об этом разошлись и все с величайшей тревогой задались вопросом, зачем пригласили меня выступать. Впрочем, я им доказал, что можно не знать, что такое сумка для гольфа, и все равно произносить хорошие речи.

Неудачи в спорте никогда меня не беспокоили. Когда я был молодым и глупым, даже успокаивал себя мыслью, что они – побочный продукт «ума», но с возрастом обнаружил, что я плох и в тех соревновательных играх, где требуется думать. Я не умел играть не только в бридж – я не умел играть в карты в вообще, в чем есть и свои преимущества: я удержался от азартных игр.

Зато меня беспокоили неудачи с шахматами. В детстве у меня была шахматная доска, но без фигур, и я просто читал учебники и учил ходы. Затем вырезал картонные квадратики, на которых нарисовал символы разных фигур, и попытался сыграть сам с собой. В итоге я уговорил отца купить настоящие фигуры. Потом научил сестру и играл с ней. Конечно, оба мы играли очень неуклюже.

Мой брат Стэнли научился, глядя на нас, и в итоге попросился за доску. Я, добрый старший брат, разрешил и приготовился разнести его в пух и прах. Только закавыка в том, что он победил меня в своей первой же игре.

В дальнейшем я обнаружил, что меня обыгрывают все – вне зависимости от расы, цвета кожи или религии. Я просто самый ужасающе отвратительный шахматист в истории, и со временем бросил играть.

Эта неудача приводила в смятение. Казалось, она идет вразрез с моим «умом», но теперь я знаю (ну или мне так сказали), что величайшие шахматисты приходят к своему уровню за долгие годы обучения, запоминая огромное число сложных «комбинаций». Они видят в шахматах не последовательность ходов, а закономерности. Я понимаю, что это значит, поскольку вижу закономерности в статье или рассказе.

Но это разные таланты. Каспаров[50] видит на шахматной доске закономерность, а в статье – набор слов. Я вижу закономерность в статье, а на шахматной доске – набор ходов. Поэтому он может играть, а я могу писать, и не наоборот.

Но этого мало.