Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

что одним разумом фобию не победить. Я растянулся на дне, и все, что люди видели снизу, – это мои пальцы, побелевшие от того, с какой силой я вцепился в край. Я тогда болел стенокардией, и обычно она давала о себе знать только во время ходьбы. Впервые приступ произошел, когда я не двигался.

Думал я лишь о том, как бы не схлопотать инфаркт. «Если я сейчас умру, Джанет меня убьет», – крутилась в голове навязчивая мысль.

Но я сумел-таки подняться к меноре, все еще живой, и с величайшим трудом зажег нужные лампы. (В жизни до этого не держал в руках горелку, и учиться регулировать пламя в припадке фобии – то еще приключение.)

Я толкнул речь на несколько минут, хотя и малейшего понятия не имел, о чем говорю, а потом в мучениях повторил слоги на иврите, которые произнес раввин. (У него фобии не было.)

Наконец-то – наконец-то – мы начали опускаться, и я с благодарностью думал, что с каждым футом все больше удаляюсь от Бога и приближаюсь к благословенной земле.

На этом неприятности не закончились. На уровне земли я обнаружил, что из-за нервного паралича не могу сдвинуться с места. Меня пришлось вынимать из люльки. Я распрямился и, когда Джанет подхватила меня с одной стороны, а Патти – с другой, пошаркал прочь. Пока меня вели домой, мышцы ног постепенно пришли в норму.

Я кусал губы из-за того, что мне скажет Джанет, – всю дорогу она хранила зловещее молчание (прямо как моя мать, готовясь задать мне взбучку по возвращении в квартиру). Чтобы этого избежать, я жалобно протянул:

– Я боялся, что если у меня будет инфаркт и я умру, то ты меня убьешь.

А она ответила:

– Тебя – нет, но раввина бы я убила.

Однажды я видел человека, не страдавшего акрофобией, в деле и до сих пор не могу отойти от впечатления. В нашем доме появилась трещина в стене, и во время непогоды влага проникала через нее в квартиру. 17 декабря 1986 года с крыши спустился работник в люльке, расковырял кирпичи и нашел брешь. Помост казался очень шатким, а трудиться приходилось на высоте тридцать третьего этажа.

Я подивился беззаботному виду работника и, пока у меня самого тряслись поджилки, спросил, не против ли он висеть так высоко. Он посмотрел вниз, потом на меня и ответил: «Нет».

Он нашел в стене железку, очевидно, ставшую причиной появления бреши, и, когда попытался ее вырвать, она внезапно поддалась. Работник пошатнулся назад, а я отреагировал, как акрофоб, – нечеловеческим воплем. Поручни помогли избежать падения, лишь на мгновение он показался слегка встревоженным, а потом принялся заделывать стену новыми кирпичами, как ни в чем не бывало.

Вот что значит не быть акрофобом.

43. Клаустрофилия

Раз уж я заговорил о своих особенностях в отношении фобий, можно заодно упомянуть еще одно легкое состояние, доставляющее мне неудобства. Это клаустрофилия, или любовь к замкнутым пространствам.

Давайте расскажу, как я узнал о нем. Время от времени я ходил с Гертрудой в магазин. (Ненавижу магазины, и мне нельзя доверить даже покупку собственной одежды, поэтому Гертруда присматривала за мной, а заодно выбирала вещи и для себя.)

Пока мы шли по магазину, я разглядывал витрины вокруг и обнаружил, что мне особенно интересны стенды с мебелью.

В магазинах выставляли образцы спален или гостиных. Мне они казались необыкновенно привлекательными, теплыми и дружелюбными. И нравились мне как будто даже больше обычных комнат в моей квартире или у моих друзей.

Но почему? Мои комнаты нормально обставлены и не особенно отличались от представленных в магазине вариантов интерьера. Я бился над этой загадкой и однажды, разглядывая очередную комнату-образец с обычным желанием в ней поселиться, наконец увидел разницу.

Там не было окон. Комнату заливал только теплый искусственный свет. Никаких резких солнечных лучей.

И вдруг я понял о себе то, о чем раньше не задумывался. Когда наша семья владела одной из кондитерских, жили мы в квартире, расположенной этажом выше. В подсобке кондитерской от предыдущих хозяев остались плита и другие кухонные принадлежности – раньше там находилась закусочная. Родители ее прикрыли, но я частенько обедал в той комнатушке.

Я любил ее намного больше, чем нашу кухню наверху. Узнав о своей клаустрофилии, я вспомнил и о том, что в комнатушке не было окон и даже среди бела дня я обедал там при свете электрической лампочки.

В метро в те дни стояли лотки с газетами, журналами и конфетами. На ночь их деревянные ставни запирались, и до утреннего часа пик они напоминали закрытые ящики.

Когда-то мне хотелось иметь такой лоток, и я фантазировал, как после работы останусь внутри с электрической лампочкой. Тогда я смогу читать любые журналы – в полном уединении и отрешенности, – время от времени слушая рокот поезда. (Такие земные проблемы, как походы в туалет посреди ночи, мне в голову не приходили.)

У меня не острый случай клаустрофилии. Я предпочитаю замкнутые пространства, но отлично чувствую себя в залитых солнечным светом комнатах и на открытом пространстве. У меня нет ни намека на агорафобию (боязнь открытых пространств), хотя, пожалуй, я лучше пройдусь по каньонам Манхэттена с нависающими небоскребами, чем по Центральному парку.

Моя клаустрофилия проявляется в кабинете, где я никогда не поднимаю шторы и работаю только при искусственном освещении, даже если на улице светло и солнечно. Более того, печатная машинка всегда стоит так, чтобы я, сидя за ней, смотрел в пустую стену без окон.

Сейчас текстовый процессор находится в нашей гостиной, залитой солнечным светом, потому что мы здесь никогда не закрываем шторы. И все же, хоть в комнате и светло, я включаю люстру.

Однажды клаустрофилия сослужила мне добрую службу.

Когда становишься старше и начинаешь разваливаться, врачи благодаря прогрессу медицины могут поиграть с новыми медицинскими игрушками, выбрав тебя в качестве жертвы. Однажды мне назначили магнитно-резонансную томографию – неинвазивный и безопасный метод исследования органов. (Сразу скажу, что ничего плохого у меня не нашли.)

Для этого меня положили в аппарат цилиндрической формы и оставили там на полтора часа, слушать какое-то странное постукивание. Самое главное – цилиндр был тесным, слишком напоминал гроб, а лежать полагалось неподвижно, слишком напоминая труп.

Там было скучно, и я испугался, что врачи про меня забыли и ушли домой, но замкнутое пространство и теснота меня не волновали. Не знаю, как обследуют клаустрофобов (людей с боязнью замкнутых пространств). Наверное, никак.

Можно даже сказать, что весь