Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

за столом, готовил материалы для сегодняшнего эксперимента и страдал из-за надвигающихся сроков сдачи докторской диссертации. Это очень стандартизированный документ. Железные правила требуют придерживаться строгого и неестественного (а иногда даже дурацкого) стиля, чего мне, конечно же, делать не хотелось.

Тогда меня осенила дерзкая идея в духе Пака[53]: если написать пародию на докторскую диссертацию, возможно, она меня приободрит и поможет взяться за настоящую с воодушевлением.

Я как раз работал с крошечными перистыми кристаллами быстрорастворимого в воде соединения под названием катехол. Когда я бросил кристаллы в воду, они растворились, едва коснувшись поверхности. Я спросил себя: «А если бы они растворились за долю секунды до контакта. Что тогда?»

В результате я с максимальным занудством написал псевдо-диссертацию о соединении, которое растворяется за 1,12 секунды до контакта с водой. И назвал ее «Эндохронические свойства тиометилина после повторной возгонки».

Я прислал ее Кэмпбеллу, ему понравилось, он был не против время от времени печатать пародийные статьи. Я заметил, что она выйдет примерно тогда же, когда я буду сдавать свои решающие устные экзамены, и предупредил, чтобы Кэмпбелл выпустил ее под псевдонимом.

Она вышла в мартовском ASF 1948-го, и Кэмпбелл забыл про псевдоним. Вот текст, а вот «Айзек Азимов» большими буквами, и, естественно, о публикации прознал весь химический факультет Колумбийского университета – номер пошел по рукам.

Мне поплохело. Я знал, что будет дальше. Как бы я ни сдал устные экзамены, мне откажут на основании личной непригодности. Столько лет, столько лет, и я окажусь не у дел из-за давнего-предавнего преступления – непочтительности к начальству.

Но получилось совсем наоборот. Когда профессора пропустили меня через ад экзаменов, профессор Ральф Хэлфорд задал последний вопрос:

– Мистер Азимов, что вы можете нам рассказать о термодинамических свойствах тиотимолина после повторной возгонки?

Я истерически расхохотался, потому что знал: надо мной бы не подшучивали, если бы хотели завалить, – и оказался прав. Я успешно сдал, и они выходили из кабинета один за другим, пожимая мне руку, и говорили: «Поздравляем, доктор Азимов».

Это было 20 мая 1948 года. Мне исполнилось двадцать восемь лет. К сожалению, четыре года я потерял из-за Второй мировой, а то мог бы получить степень еще в двадцать четыре и сохранить капельку своей исключительности – до смешного глупая мысль с учетом бессчетных миллионов людей, у которых война забрала куда больше, чем просто четыре года.

Выпускная церемония прошла 2 июня, но я отказался посетить ее формально, потому что не одобрял эту средневековую бутафорию. Впрочем, я все же присутствовал в зале с отцом, который чрезвычайно огорчился, что я не стою на сцене в академической мантии. Но он хотя бы дожил до того момента, когда я стал доктором, пускай и не таким, каким хотелось ему.

45. Постдокторантура

Я начал волноваться из-за работы в 1938-м, на третьем курсе, когда только подал документы в медицинский. С тех пор вся моя жизнь превратилась в одну сплошную отсрочку. Аспирантура, NAES, армия, докторантура. Прошло десять лет, на дворе 1948-й, мне вот-вот должны были присвоить докторскую степень, а проблема оставалась все той же. Чем заняться в жизни?

Должен тут признать, что профессор Доусон, пусть и замечательный научный руководитель, оказался не самым влиятельным членом профессорско-преподавательского состава, когда речь заходила о поиске работы для его студентов. И мои исследования не привлекали особого внимания. В итоге работу я так и не нашел.

Спасло меня предложение годовой постдокторантуры. Это означало, что я мог продолжать исследования и получать за это 5 тысяч долларов за год. Мне предстояло работать с антималярийными лекарствами и найти искусственный заменитель хинина, превосходящий уже существующие.

Тема меня не очень привлекала, я уже разочаровался в химии и отлично знал о своих недостатках как исследователя. Более того, сейчас я почти не помню, чем занимался в тот год – явный показатель, какую скуку нагоняла такая деятельность.

Но в течение 1949-го надежда найти настоящую работу стала затухать. Ничего! Ни намека. Я впал в такое отчаяние, что едва не решил полностью отдаться антималярийному проекту в надежде, что контракт со мной будут продлевать год за годом.

Тогда я, пожалуй, достиг дна своей карьеры химика, поскольку всерьез решил обречь себя на нелюбимое дело только ради денег. Мне исполнилось двадцать девять, я считал себя полным и безоговорочным неудачником, несмотря на все бахвальство и уверенность, что мой успех поразит весь мир.

И тут я узнал один неприятный факт послевоенной академической жизни. Исследования все чаще спонсировались правительственными грантами. Обычно их выделяли на год. Ежегодно, если поддержка все еще требовалась, руководитель исследования подавал заявку и ее обоснование.

Мне всегда казалось, что последствия этой системы пагубны. Во-первых, профессор, претендовавший на правительственный грант, должен выбирать тему, на которую правительство захочет потратиться. Поэтому ученые тянулись, так сказать, к денежным областям, а менее прибыльные нивы остались невозделанными. Это значило, что денежные области финансировались избыточно, средства расходовались впустую, а заброшенные направления, которые могли бы привести к важному прорыву, сталкивались с постоянным пренебрежением.

Кроме того, жесткая конкуренция за правительственное финансирование повышала вероятность мошенничества, ведь ученые (тоже люди) приукрашивали или даже выдумывали эксперименты, на которые будет не жалко раскошелиться.

Еще одно последствие системы грантов – вторую половину каждого года ученые в основном тратили на подготовку документов для продления финансирования, а не на сами исследования.

Наконец, низшие ступени исследовательских групп, чью зарплату выплачивали из грантов, а не из университетских фондов, существовали в вечно подвешенном состоянии. Они никогда не знали, не вылетят ли из-за завершения финансирования. Я с этим столкнулся в конце года, когда не продлили мой грант.

В период постдокторантуры случилась только одна хорошая вещь. Наш сосед спросил из любопытства, чем я занимаюсь. Я ответил, что работаю над антималярийными лекарствами, а он невинно поинтересовался:

– А что это такое?

Я скрупулезно объяснил вплоть до химических формул, а когда договорил, он ответил с очевидной искренностью:

– Вы очень просто и понятно объяснили. Спасибо.

В результате мне впервые пришло в голову написать нехудожественную книгу о науке. Тогда из этого ничего не вышло, но идея засела в подкорке и в итоге принесла щедрый урожай.

46. Поиск работы

Настоящего дна в поиске работы я достиг так. Один мой знакомый, устроившийся в Charles Pfizer – фармацевтическую фирму в Бруклине, – сказал, что договорился для меня о собеседовании с большим начальником. Собеседование назначили на 10 утра 4 февраля 1949 года, и можете не сомневаться