Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

Пару недель назад, думая над этой главой, я раскопал это воспоминание, пересказал Джанет и возмутился:

– Послушать моего отца, – сказал я, – так можно подумать, будто я плохой сын, который пожалеет для него денег или выставит все, будто он пришел ко мне с протянутой рукой. Напротив. Я бы с радостью заплатил и еще бы считал, что остался должен за все, что он для меня сделал. Как же он этого не понял?

А Джанет ответила:

– Но, Айзек, ты ведь и сам такой же. Вот ты бы взял деньги у своих детей?

– Это другое дело. У меня же есть гордость, – нахмурился я. Тут она расхохоталась и велела так все и записать.

– Зачем? – спросил я.

– Твои читатели поймут, зачем, – ответила она.

Когда Стэн еще учился в школе, он участвовал во внеклассных занятиях. (То ли работы в кондитерской стало меньше, то ли Стэн любил рисковать сильнее меня.) Он занимался школьной газетой, а к окончанию колледжа стал соредактором студенческой газеты. Так он нашел свое призвание и решил стать журналистом. В конце концов он устроился в Newsday – газету Лонг-Айленда – и там благодаря собственному труду поднялся до позиции всеми любимого вице-президента, руководящего редакцией.

Стэн – хороший человек в старомодном смысле этого слова: честный, этичный, добрый, надежный. Однажды он сказал, что я трудолюбив, продуктивен, строг во взглядах и увлечен своей работой, а значит, мне достались все самые непривлекательные добродетели. Что ж, зато у Стэна самые привлекательные – и, собственно, его все любят. Даже его брат (причем взаимно). Раньше я шутил, что я, может, и гениальный брат, зато он – хороший брат, и это не такая уж и шутка.

Могу привести конкретные примеры его доброты. Из-за фамилии он вечно находится в тени. Люди постоянно спрашивают его при знакомстве: «Вы не родственник Айзека Азимова?» Он не теряет самообладания и терпеливо отвечает: «Да, он мой брат». И не дает этому отравить наши отношения, за что я ему бесконечно благодарен. Я бы на его месте не выдержал, и это бы стало вечным источником раздоров между нами. Но в том-то и дело. Он – хороший брат.

В 1950-х он познакомился с Рут, прелестной красавицей в разводе, которой тут же сделал предложение (хотя при знакомстве она первым делом спросила, не родственник ли он мне). Они поженились и с тех пор живут в гармонии.

У них есть сын Эрик и дочь Нанетт – оба, последовав примеру отца, стали журналистами. (Еще у Рут есть сын от предыдущего брака Дэниел, и Стэн его усыновил, так что теперь он Дэниел Азимов. Он математик.)

Возможно, то, что дети пошли по стопам Стэна, свидетельствует о его успешности как отца. Иногда я вздыхаю с сожалением, что мои дети не последовали моему примеру, но это, конечно, глупость. Зачем им это надо?

Моя дочь Робин в двенадцать лет сочинила по своей инициативе рассказ и показала мне. Я изумился. Мне казалось, это лучше, чем в ее возрасте написал бы я.

– Робин, – сказал я, – если тебе хочется, то, пожалуйста, пиши, не бросай. Я помогу, чем смогу, а когда придет время, постараюсь открыть для тебя все двери.

– О нет, – сказала Робин. – Я не хочу жить как ты.

– В каком смысле?

– Работа. Работа. Работа. Я так не хочу.

– Писатели не обязаны все время работать-работать-работать, – сказал я. – Так делаю только я. А ты можешь писать, только когда захочешь.

– Нет, – сказала она. – Не буду рисковать.

И не стала.

Ну, может, и к лучшему. Много лет спустя, когда ей пришлось написать служебную записку по работе, она все черкала и переделывала, черкала и переделывала, как и все нормальные люди. Наконец бросила ручку и патетически воскликнула:

– Кто бы мог поверить, что я дочь своего отца?

50. Первый роман

Но в год моего полнейшего упадка, 1949-й, настал и переломный момент, хотя это не бросалось в глаза и лично я не увидел, что дело пошло в гору. И речь не о журнальном рассказе, а о романе.

Вообще-то фантастика и обрела популярность благодаря романам. На мой взгляд, фантастика в современном понимании началась с французского писателя Жюля Верна. Он работал во второй половине девятнадцатого века и стал первым, кто сосредоточился на фантастике и хорошо на ней заработал. Его книги, особенно «С Земли на Луну» (1865), «Двадцать тысяч лье под водой» (1870) и «Вокруг света за восемьдесят дней» (1873), обошли весь мир. Верн – единственный фантаст, которого читал мой отец (в русском переводе, конечно).

За ним последовали другие фантасты, менее известные, а в 1890х прославился британский писатель Герберт Джордж Уэллс с романами «Машина времени» (1895) и «Война миров» (1898).

Затем появились другие фантастические книги, по большей части от британцев, такие как «Дивный новый мир» (1932) Олдоса Хаксли, «Странный Джон» (1935) Олафа Стэплдона и «1984» (1948) Джорджа Оруэлла. Уровнем пониже – американец Эдгар Райс Берроуз написал популярный цикл о Марсе, начавшийся с книги «Принцесса Марса» (1917).

Но фантастические журналы, предлагавшие публике фантастику нескрываемо низкого пошиба, не оставили шансов крупной форме. Романов, в конце концов, публиковалось сравнительно немного, а новые номера журналов сходили с печатных станков каждый месяц.

Вообще читатели фантастики 1930-х и 1940-х покупали только журналы и совершенно игнорировали редкие романы. Пожалуй, мог бы подняться ажиотаж, если бы журнальные рассказы появились в книжной форме или если бы вышел роман признанного журнального автора. Впрочем, ничего подобного не произошло. Некоторые совсем маленькие любительские издательства, созданные фанатами, выпускали журнальную фантастику в книжной форме, но качество было низким, тиражи – скромными, а дистрибуции и вовсе практически не существовало.

После Второй мировой все изменилось. Фантастика вдруг стала уважаемой. Сперва – атомная бомба, потом – немецкие ракеты, возродившие надежду на космический полет, потом – электронный компьютер. Все это – главные темы фантастики, и в послевоенное время они становились реальностью.

Поэтому в 1949 году крупная издательская фирма Doubleday & Company решила выпустить серию романов, а для этого им требовались рукописи.

Я как раз написал в 1947 году новеллу на 40 тысяч слов, которую никуда не мог продать, – на тот момент моя главная литературная неудача. Я сунул ее пылиться в стол и постарался забыть. Конечно, я не знал о планах Doubleday на серию фантастических романов, зато знал Фред Пол, он-то и посоветовал отправить новеллу туда. «Если им понравится, – сказал он, – перепишешь в зависимости от их требований».

Я