Горький хлеб - Дмитрий Чайка

До харчевни Юния добрых метров пятьсот. Там, в доме Никомахов, зять Криспа открыл еще один термополий, поменьше и поскромнее. Но поскольку Марку и здесь принадлежала половина, то и фарш, и тесто, и даже часть готовых блюд доставляли из дома с дельфином. Иначе одиночному термополию просто не выжить.

А почему одиночному, Марк вдруг остановился, пораженный внезапной мыслью. Рим — город кустарей. Тут неизвестны розничные сети. Так почему бы не сделать? Ослы есть, печи есть, вода есть… Фабрика-кухня и развоз…

— Хо-хо, парниша! — сказал он сам себе. — А ведь это идея. Надо, расширяться!

Верхняя часть Субуранского спуска всегда казалась Марку другой улицей. Внизу, у самых форумов, Рим день и ночь бурлил как котел. Там кричали торговцы, ругались возчики, из дверей лавок пахло жареным мясом, рыбой и горячим хлебом. Дома теснились друг к другу, нависали над улицей, но чем дальше, тем больше неба появлялось над головой. Там широко раскинулись императорские форумы.

Чем выше поднимался Субуранский Спуск, тем теснее становилось. По его обеим сторонам склоны холмов — Оппий слева и Циспий (3) справа. Казалось, будто мощеная дорога идет через каменный туннель. На нижних уступах склонов ещё стояли высокие инсулы. Их стены, потемневшие от дождей и копоти, крепко вросли в камень дороги. К дверям верхних этажей вели наружные лестницы. Где-то над головой висели деревянные галереи, где-то из стены торчали балки, поддерживавшие абы как пристроенные комнаты. Из окон на Марка смотрели женщины, дети и старики. Его узнавали и махали руками.

Но выше начинались совсем другие дома. Склоны холмов укреплены подпорными стенами, и наверх ведут узкие проезды и лестницы. Там построены высокие заборы, за которыми скрывались домусы и окружающие их сады. Марк вздохнул. Когда живешь в сердце Субуры, сложно поверить, что в Риме вообще существует место, где растут деревья.

Здесь, в одной из инсул, и открыл свой термополий Юний, зять Криспа. Марк увидел его издалека, ведь очередь страждущих растянулась на двадцать шагов. В руках у них пустые плошки, а в глазах — смертная тоска. Вдовы, сироты, увечные воины, беженцы… Они получают миску бобов и садятся вдоль стен, вдыхая запах пустой подливы. Копо не разрешает им есть в термополии. Там места только для тех, кто платит.

— А ну, подвинься, голь! — мордатый возчик с острой палкой в руке вошел в термополий. — Чем угостишь, хозяин?

Получатели бесплатной еды сжали в кулаке тессеры и молча посторонились. Они знают свое место в этой жизни. Они будут ждать, сколько нужно. Если придет шумная компания, они пропустят и их. Тому, кто беден, не пристало капризничать.

— Выбирай, почтенный, — послышался угодливый голос кабатчика. — Выбирай! Все свежее! Маркову похлебку желаешь? Сегодня гуннские пирожки из трех сортов мяса. Я тебе дюжину сварю и зеленью сдобрю. Пальчики оближешь!

— А давай! — милостиво кивнул возчик, усаживаясь за каменную столешницу. — А пока вина дай и хлеба.

— Вино кампанское, — предложил Юний. — Возьмите кубок, почтенный. Вот хлеб, теплый еще. Из дома с дельфином только что принесли.

Возчик сел пообедать, Юний сноровисто бросилпельмени в кипящую воду, а его жена продолжила собирать тессеры и шлепать в тарелки беженцев горячие бобы. Марк хорошо знал ее. Баба лет тридцати, поразительно похожая на своего отца. Она тоже вечно недовольна и бурчит, как голодный живот.

— Юний, на два слова! — позвал Марк, и кабатчик выбежал из термополия, угодливо заглядывая в глаза. Он ведь из тех, кого называют примаками. Безродный зять при жене. Его доля — горбатиться за еду на тестя. А тут выпал шанс полноправным хозяином стать. По меркам Рима — немалый шаг наверх. Здесь не слишком уважают тех, кто работает на других.

— Старший, — поклонился он.

— Крисп сказал, тебе вдовы и сироты мешают? Что не так? Ты ведь десятую часть бобов забираешь себе. Много ли ума нужно, чтобы их сварить?

— Людям мешают, старший, — поморщился Юний. — Из-за них считают, что у меня только бедняки и едят.

— Если они в одно время будет приходить? — поинтересовался Марк.

— В полдень! — восторженно пискнул Юний. — В это время пусто у меня. Приличные люди отдыхают. Сделай так, чтобы они в полдень приходили. Бога за тебя молить буду.

— Сделаю, — кивнул Марк. — Я недоволен тобой, Юний.

— Почему, старший? — мордочка копо вытянулась. — Что не так?

— Смотри! — Марк повел рукой по окружающим Спуск холмам. — У тебя вокруг десятки богатых людей. А у них слуги, рабы… Не у всех есть повара, а у кого есть, готовы покупать пироги или те же пельмени. Белый хлеб можешь туда продавать, жареных гусей, перепелов!

— Да они у меня не купят, — несмело сказал Юний, и Марк взорвался:

— А ты попробовал? — заревел он. — Ты к ним сходил? Зайди в каждый дом, поклонись, угости пирогом. Боишься, что тебе откажут? Ты прав. Девять откажут, а десятый потом купит. Под лежачий камень вода не течет, Юний. Деньги нытьем не зарабатываются.

— Понял, старший, — втянул голову в плечи кабатчик и нырнул в жаркую тень термополия.

Марк пошел назад, но успел услышать, как голос Крисповой дочери, напоминающий по приятности инструмент стоматолога, прозудел:

— Переоденься в чистое, олух, и иди, куда сказали. Слышал, что тебе умный человек велел? Он два года назад раков жрал, а теперь ему вся Субура кланяется. Иди, сказала! Я тут сама управлюсь. Вот ведь горе мое…

Марк оказался дома уже через четверть часа. Крисп молча положил перед ним твердую, высушенную в камень лепешку. Она раскатана до прозрачности и слегка пригорела по краям. Обычно лаганум и тракту сушат в тени, а иногда предварительно бланшируют в кипятке для улучшения вкуса.

— Поставь котелок с похлебкой на огонь, — попросил Марк, и Крисп молча налил куриного бульона и с грохотом бросил его на жаровню.

— Вот чего тебе неймется? — проскрипел он. — Горячая еще похлебка. Зачем ее кипятить?

— Затем, — многозначительно ответил Марк, а потом начал ломать лепешку и бросать ее в исходящий пузырьками бульон.

Ну, не макароны, думал Марк, помешивая кусочки теста. Скорее бешбармак… Хотя нет! Там лапша яичная… Кажется, орекьете в Апулии такими кусочками готовят. Нет, тоже не очень похоже… Видов пасты — несметное количество, но о тех,