Горький хлеб - Дмитрий Чайка

В зале послышался ропот. Гай поднял голову.

— Это ложь!

Петроний Максим даже не посмотрел на него, а стоявший рядом с вольноотпущенником нотарий прошипел.

— Немедленно замолчи! Тебе не дозволено говорить. Жди, когда тебя спросят.

Гай снова опустил глаза, а Виктор продолжил:

— Защита скажет, что рынок непостоянен. Скажет, что зерно нельзя хранить бесконечно. Скажет, что сегодня низкая цена может быть лучше завтрашней, еще более низкой. И все это может быть правдой. Но есть одна вещь, которую рынок не меняет. Прокуратор не является хозяином имущества. Он распоряжается им от имени патрона, но это не дает ему право причинять своему патрону ущерб.

Петроний Максим слегка кивнул.

— В чем ты его обвиняешь? В воровстве? В злоупотреблении?

— В неблагодарности, господин, — Виктор произнес это слово спокойно. — Согласно закону, вольноотпущенник должен проявлять почтительность к семье патрона, а небрежение в делах и есть самая черная неблагодарность. У благородного семейства Меммиев нет доказательств кражи, как нет и доказательства умысла. Мы утверждаем, что человек, обязанный заботиться об интересах патрона, совершил сделку, которая была явно невыгодна, хотя имел возможность получить больше.

— Чем вы можете подтвердить свои слова? — наклонился вперед префект. — У вас есть какой-нибудь документ? Договор? Расписка? Хоть что-то?

— Есть синграфа, господин. Гай Меммий хотел продать зерно урожая этого года, выращенное в капуанском имении Меммиев.

Петроний Максим протянул руку. Служитель забрал документ у Виктора и передал префекту. Петроний развернул его.

— Кто составил купчую?

— Табеллион покупателя, — ответил Виктор. — В присутствии свидетелей. Цена и объем указаны. Десять тысяч модиев по тридцать нуммиев за меру.

Префект некоторое время изучал текст.

— Ответчик поставил свою печать?

— Да, господин.

— Ты утверждаешь, что эта цена ниже обычной, — префект передал таблицу нотариям, сидевшим в зале.

— Несомненно. Ниже цены, по которой в тот же период зерно продавали другим покупателям.

— Тридцать нуммиев за модий? — задумчиво протянул префект. — Хм-м… давненько в Городе не видели такую цену. Пекари шлют мне делегацию за делегацией. Насколько я знаю, сейчас просят пятьдесят за пшеницу качества силиго. А в этом договоре указана именно она.

— Поэтому мы здесь, господин, — сказал Виктор.

В зале стало тихо. Даже негромкое сопение какого-то зеваки отдавалось эхом под высокими сводами базилики. Петроний Максим поднял глаза.

— Почему ты считаешь это неблагодарностью, а не просто ошибкой?

Виктор не ответил сразу.

— Потому что ошибка — это когда человек пытается сделать хорошо со всем возможным старанием. Здесь же человек получил возможность спросить, предупредить или дождаться решения патрона. Он этого не сделал. Гай Меммий торгует зерном сенатора почти двадцать лет, а до этого им торговал его отец. Сделка весьма спорная. Было бы странно, если бы купец-фрументарий не знал цен.

— Господин префект! — выступил вперед адвокат Гая. — Закон, на который ссылается мой достойный коллега, гласит, что вольноотпущенник обязан проявлять должное почтение. Но не следует путать почтительность с лишением права на свободу в торговых делах! Мой клиент действовал в рамках полномочий, данных ему славнейшей Валерией Евдоксией. Если ее слова о быстрой продаже были неверно истолкованы — это ошибка в переговорах, а не злой умысел. Обвинять человека за неверно истолкованное указание — значит наказывать за усердие, а не за проступок.

— Вольноотпущенник Гай Меммий, — Петроний Максим смерил взглядом купца. — Почему тебя устраивала цена, которая была ниже той, что предлагали за зерно?

Гай выпрямился и твердо ответил.

— Потому что я должен был продать зерно и быстро получить деньги.

— Кто сказал тебе, что ждать нельзя?

— Я это понял из слов госпожи Валерии Евдоксии. Она приказала мне продать урожай. У меня были для этого все полномочия. Я ведь прокуратор.

— Полномочия продать зерно по любой цене?

— В пределах разумного, господин.

Петроний Максим посмотрел на Виктора.

— Какая цена была разумной?

— Та, которую можно было получить на рынке. То есть пятьдесят нуммиев за меру. Возможно, сорок пять, если деньги были бы внесены сразу. Да, прокуратор Гай Меммий имел право продать зерно, но это право не означает, что он может сделать это на невыгодных для патрона условиях.

Петроний Максим снова обратился к Гаю.

— Ты знал о более высокой цене?

— Знал, господин.

— Почему не принял ее? Почему пошел на заведомо невыгодную сделку?

Гай открыл рот. И снова закрыл.

— Госпожа приказала мне продать урожай. Я счел, что деньги нужны ей немедленно. Покупатели с более высокой ценой платили медью и с отсрочкой. Те, что предложили цену ниже, платили вперед, золотом.

Петроний Максим откинулся на спинку кресла.

— Но ты не стал согласовывать свое решение с патроном?

— Нет, господин. Я опирался на свой опыт. Я давно в этом деле.

В зале стало совсем тихо. Виктор ничего не говорил. Он уже понял, что дело выиграно. Петроний Максим взял в руки договор.

— Гай Меммий, ты был прокуратором дома Меммиев, и твой патрон доверил тебе продажу зерна. Таким образом, суд установил, что ты знал о более высокой цене и все же заключил сделку по более низкой. Ты сделал это без согласия патрона.

— Да, господин, — Гай помедлил с ответом. — Я хотел как лучше.

Петроний Максим некоторое время смотрел на него, а потом перевел взгляд на Виктора.

— Если суд признает, что прокуратор проявил небрежность, чего потребует твой доверитель?

— Семья Меммиев просит признать своего вольноотпущенника Гая Меммия неблагодарным по отношению к патрону и применить к нему наказание, предусмотренное императорским законом о неблагодарных вольноотпущенниках.

Петроний Максим кивнул.

— Я услышал достаточно.

Марк почувствовал, как напряжение отпускает плечи, как Виктор едва заметно улыбнулся. Еще мгновение, и всё закончится. Но тут из-за спины послышался резкий голос:

— Сиятельный префект!

Все обернулись. Валерия Евдоксия встала. Лицо ее под сотнями взглядов раскраснелась.

— Слушаю вас, высокородная госпожа? — повернулся к ней Петроний Максим.

— Он сжег дома, принадлежавшие моему мужу, — Евдоксия указала на Гая.

В базилике стало совершенно тихо. Виктор побледнел, а Марк почувствовал, как внутри всё похолодело. Гай тоже застыл в недоумении, зато его адвокат расплылся в злорадной улыбке.

— Что вы сказали, госпожа? — префект не поверил своим ушам.

— Гай Меммий причастен к пожарам. Он знал, что дома будут сожжены.