Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год - Коллектив авторов

Умаленный домыслом о Filioque, Дух Святой не может усовершить, «исполнить», освятить человечество Христа до совершенства, полноты и святости Его Божественности (поэтому католичество и отделяет Ее от Ипостасей), как не может Он всецело усовершить и человечество Богоматери (откуда проистекает потребность в «догмате» Непорочного Зачатия и в культе Тела Иисусова). Таким образом, Божественность и человечество во Христе неизбежно разделяются (3). Христос-Человек уже никак не может вместить полноту Христа-Бога, быть равным Богу не хищением, а Приснодева не может вместить Невместимого. Человечество Христа оказывается не вознесенным на высоту Его Божественности, одесную Отца, и отделено от Него непреодолимою преградою. Не «обитает» тогда во Христе «вся полнота Божества телесно», т. е. и тварно. Божество и человечество во Христе оказываются неслиянными и раздельными, хотя бы на словах исповедовалось, что единство их существует. Иначе говоря, надо отвергнуть христианскую догму о единой Личности или Ипостаси Христа Иисуса.

Католичество различает ипостасную «incarnatio passiva», осуществляемую только Логосом, и «incarnatio activa», которая признается актом всей единой Божественной сущности (ср. S. Cyrilli Altxandr. Adv. Nestorium V, 6) «Incarnationem… Filii Dei tota Trinitas operasse credenda est, quia inseparabilia sunt opera Trinitatis» (Conc. Tolet. XI, D. 284 – «inseparabilia», конечно, но не «indistincta». Слова Иоанна Дамаскина имеют совершенно иной смысл, De duabus voluntatibus in Christo 27; ср. также S. Athanaii ad Serapionem, ср. I, 20). Это различение (разделение), на первый взгляд могущее ослабить нечестивые следствия Filioque (Божья сущность усовершает человека Иисуса и Марию, как единая), на деле лишь повторяет Filioque, превращая Троицу в четверицу, и само разделяет во Христе Бога и Человека[41]. По католическому представлению, Логос как бы внешне распростирает Свою Ипостась на человеческое естество, как бы внешне объемлет его Ею. Поэтому истинного взаимосрастворения (μίξι, ϰρᾶϭιϛ, ϭυγϰραϭις) и, следовательно, совершенного единства (ἐνωσιϛ), которое «не только охраняет неслиянными сходящиеся естества, но и не допускает разделения» (Tria Сар. с. 4 – D. 216), не получается. Для католиков Христос Бог и Человек, а не Богочеловек, и потому, как единый или Бог, или Человек. Склонный к статическому пониманию Троицы (circuminsessio – 3), католицизм не ставит Боговоплощения в связь с созданием человеческой природы из ничто, с ее ничтожностью в себе самой и с обетованием ее обожения, которое в силу именно ничтожества твари никак не может быть преложением (μεταβολή) твари в Божество, соединенной с Божеством непреложно. Естественно, что в католичестве Богочеловечение оказывается обусловленным грехопадением и только грехопадением, а Иисус Христос Перворожденным всей твари не в истинном, но только в метафорическом смысле. Во имя «и» (et – Filioque) отрицается «чрез» (δια τοῦ υίοῦ, per Filium).

Католическая догматика разделяет во Христе Бога и Человека, отвергая во Христе чисто человеческую деятельность и различая в Нем деятельности: 1) Божественную, 2) Богочеловеческую (субъект обеих «вся Троица», а не Логос) и 3) «смешанную», когда Ипостась Логоса пользуется человеческим естеством как соединенным с Нею орудием, «instrumentum coniunctum» (ср. еще Sum. theol. III, 2,2 ad 2). Это уже кощунственное «анатомирование» Христа, приносящее свои плоды в утверждении, что Иисус-Человек не мог грешить в силу «unio hypostaticа». Он не мог грешить потому, что субъектом человеческой Его воли является Логос, который освобождает Его от греха и «внутреннего» искушения (в пустыне было, оказывается, «внешнее» – уж не поучительное ли представление?), т. е. – этот вывод неизбежен – лишает человеческую природу Христа свободы. Отсюда следует, что Христос Иисус, как и все люди, предопределен (ср. 2, – Христос «praedestinatus esse credendus est», D. 285) и что монофелитство одного из «викариев Христа» папы Гонория не было явлением случайным (ср. еще Philippus Bonae Spei, Hugo a S. Victore). С православной же точки зрения, догма ипостасного единства во Христе двух естеств делает невозможною, нехристианскою и ошибочною самое постановку вопроса в смысле обусловленности человеческой природы ипостасным единством, Ипостасью или Богом.

Если мы попытаемся осмыслить непосредственные наши впечатления от католических высказываний об Иисусе Христе, католического культа и католической «иконописи», мы вынуждены будем отметить, что Иисус Христос «очеловечивается» до утраты Своей Божественности, а утратившее Божественность человечество Его объявляется Божеством, т. е. поклонение Христу превращается в самопоклонение. Католический мистик считает тернии венца Христова, капли пролитой Иисусом крови. Он «входит» в рану на Его Теле. Монахиня ощущает «поцелуй» (даже не лобзание) Христа, видит Его до пояса, в видении рождает младенца Иисуса. Славословя Христа не «песнопениями», но «ариями» и современною музыкою вообще (во время богослужения исполняется даже «Сельская честь» Масканьи!), католическая церковь в «иконописи» своей стремится к реализму; ее «иконопись» становится современными живописью (также и в смысле «скорописи») и скульптурой. Неужели Богочеловек этот нагой атлет в «Страшном Суде»? И пречистое ли тело Божьей Матери, ныне покрытое голубою одеждою, написал Микельанджело нагим? Как, вопреки законам естества, эти фигуры держатся на облаках? Может ли быть и Богом Христос Содомы? Не верится, что «взлетевший на воздух» Христос Рафаэля действительно преображается. Не узнаем лика Христова в опухшем и посиневшем от ударов и мук лице распятого на картине Грюневальда. Не могут быть руками Христа эти ужасные руки со скрюченными от боли пальцами. И не Богочеловеческая тайна в пылающих красках Грюневальдовского Распятия, а тайна оккультизма… Прекрасная молодая девушка с наивными, может быть, самую чуточку нарочно наивными глазами, с младенцем на руках (а глазам младенца уже и прямо не верится) идет навстречу – благоговейному ли? – зрителю, стоящему со стороны папы. Она идет по облакам, в которых тонет грузноватая, но кокетливо опустившая глаза св. Варвара. А папа Сикст, почтенный, хотя и не аскетического вида старец, уже озабоченно показывает Мадонне, куда прежде всего надо нести Ей Младенца Иисуса – к монахиням-заказчицам картины, оплатившим труд художника.

По учению Церкви, надлежит единое поклонение (προσϰύνησις, λατρεἷα) единому Иисусу Христу, чем отвергаются и евтихианское поклонение только Христу Богу, и два вида поклонения (Богу и Человеку), вытекающие из несторианства (D. 120, 221). Формально этого требования католичество как будто не нарушает. И тем не менее оно нарушает его, проводя различие между поклонением Божеству Христову, почитаемому «in se et propter se» (что связано с различением Божественности «ad intra» и «ad extra», откуда берет начало безличный монотеизм), и поклонением человечеству Христа, почитаемому «in se, sed non propter se». Благодаря такому разделению, не устраняемому напоминаниями об «unio hypostatica», выделяется особый вид «латрии» (не «дулии», допустимой и по отношению к святым) – почитание человеческого тела Христова. И в силу разделения в Христе Божественного и тварно-человеческого, культ Тела Иисусова неизбежно превращается в поклонение (латрию) самой тварности,