Барин - Дмитрий Шимохин

перед Василием и девицей Ольгой — за поклеп. Уж как сумеешь: хочешь письмом, хочешь лично, но чтобы они твое сожаление получили. На этом — все. Точка. Никто никогда более имени твоего не вспомнит, живи и радуйся.

— Перед… — Свищев дернулся, и в нем в последний раз шевельнулась гордость: — Перед сиротой⁈ Перед торговкой⁈ Да я…

— А нет, — перебил я, — так будет по-другому. В суде мы тебя, Порфирий Кузьмич, раком поставим — при публике, при репортерах судебной хроники, им как раз полосу заполнять нечем. Со службы тебя попрут с волчьим билетом. Встречное дело о ложном извете встанет следом. А сверх того мы еще покопаем — стряпчий у нас, я говорил, дотошный, и вместо чина к Рождеству получишь ты, раб божий, этап к Великому посту.

В архивной стало тихо. Только мыши шуршали где-то за шкафами да за окном, на канале скрипел снег.

Свищев сидел, глядя на то место на сукне, где только что лежали часы. Губы у него ходили — беззвучно и жилка над воротником билась не переставая.

Я подождал, дал подумать, спешить мне было некуда.

— Ну-с, Порфирий Кузьмич. — Я сложил руки на набалдашнике трости и наклонился вперед. — И какой же ваш положительный ответ?

Глава 11

Глава 11

Свищев молчал. Долго молчал — я успел досчитать до двадцати. Сидел, глядя перед собой, и губы у него шевелились, будто он про себя торговался с кем-то.

— А они… — Он поднял на меня глаза и сглотнул. — Они-то не напишут? Опосля? Я отзову, а стряпчий ваш возьмет, да и…

— Не напишут, — сказал я. — Никто. Ни стряпчий, ни директор, ни девица. Заявление отозвано — дело умерло, и ворошить его никому не надобно. Слово даю.

— Слово… — Он усмехнулся криво, одними губами. — Мальчишеское слово.

— Другого не держу. — Я пожал плечами. — Только ты, Порфирий Кузьмич, сам рассуди: на что нам тебя топить, ежели ты бумагу напишешь? Нам Василий нужен, не твоя шкура. Напишешь — и разошлись, как в море корабли.

Он опять уставился на сукно. Пожевал губами.

— А… — Голос сел до шепота. — А про чин?

— Даю слово: с чином все пройдет хорошо, — раздельно сказал я. — Никто твоему производству поперек не встанет. Пиши бумагу — и носи на здоровье.

Свищев закрыл глаза. Посидел так секунды три — и словно постарел разом: плечи опали, подбородок ушел в низ.

— Хорошо, — выдавил он. — Хорошо-с. Я напишу.

— Вот и славно. — Я поднялся, опираясь на трость. — Теперь слушай, как оно будет, и запоминай. Завтра поутру, к девяти, придешь на Моховую двадцать три, в контору стряпчего Марка Давидовича, спросишь, всякий укажет. Там бумагу составите по всей форме, чин чином. Оттуда — к судебному следователю и подашь лично. К обеду будешь свободен как птица.

— У меня служба-с… — начал он по привычке.

— Начальство даст добро.

— Павел Аристархович не…

— Даст, — сказал я. — Уж я попрошу.

Свищев уставился на меня долгим взглядом. В нем впервые за весь разговор мелькнуло что-то, кроме страха.

— Кто ж ты таков, господи… — пробормотал он еле слышно.

— Воспитанник тайной советницы Адельсон, — любезно напомнил я. — Ступай к себе, Порфирий Кузьмич. И умойся: на тебе лица нет, а тебе еще служить до пяти.

В кабинет Павла Аристарховича я входил уже другим человеком. К начальнику отделения явился юноша светлый, воспитанный и лучащийся тихой радостью.

— Павел Аристархович, спешу обрадовать. — Я прижал руку к груди. — Вопрос улажен совершенно.

Кувшинников отложил перо. Цепко глянул поверх железных очков.

— Вот как-с?

— Недоразумение, как я и предполагал. — Я развел руками с легким огорчением. — И, должен вам сказать, Порфирий Кузьмич повел себя как истинный христианин. Как разобрались — сам первый и вызвался все исправить. Такая, знаете, совестливость нынче редкость. Вам с людьми повезло, Павел Аристархович.

«Прости, господи. Совестливость. Он от страха чуть лужу не сделал».

Кувшинников снял очки. Протер и надел — так он выигрывал себе три секунды на подумать.

— Рад слышать-с, — произнес он ровно. — Весьма.

— Одна лишь малость. — Я чуть склонил голову. — Завтра поутру Порфирию Кузьмичу надобно будет отлучиться со службы — часа на три, не долее. Формальности: бумагу составить да подать куда следует. Уж вы его отпустите, сделайте милость. К обеду будет на месте как штык.

— Отпущу-с.

Он сказал это сразу, без раздумья — и по тому я понял: отпустил бы и на неделю, лишь бы никаких проблем не заиметь.

Я поклонился и взялся уже за трость — уходить, но тут он не выдержал.

— Молодой человек. — Пальцы его сложились домиком. — А все ж таки… что случилось-то? Ежели дозволено спросить.

Я помедлил, прикидывая, что сказать.

— Случилась, Павел Аристархович, самая обыкновенная человеческая история. Он человек немолодой, одинокий, издерганный службой, попал в неприятность на людях. Так бы и катилось до беды, кабы не разобрались добрые люди. А так разобрались — и все, слава богу, живы. — Я вздохнул. — Вот и вся история. Таких в Петербурге каждый день дюжина.

Кувшинников слушал, и лицо его понемногу разглаживалось.

— Экая оказия-с, — проговорил он наконец и покачал головой. — Экая, право, оказия… Что ж. Стало быть, тихо?

— Тихо, Павел Аристархович. Тише не бывает.

Он поднялся из-за стола — сам, первым — и коротко, по-старинному наклонил голову.

— Был рад знакомству, господин Тропарев. Ежели надумаете-таки по статской части… — Он не договорил и махнул рукой: — Впрочем, что вам наша лямка. Ступайте с богом.

В приемной мне вслед привстал давешний писарь. Кланялся он старательно и глубоко — а глаза при этом были тоскливые.

— Всего доброго, любезнейший, — сердечно сказал я ему. — За науку — отдельное спасибо. Пригодилась. — И вышел, не дожидаясь ответа. Пусть думает.

На улице уже густели зимние сумерки. Где-то в глубине присутствия глухо пробили часы.

Я перешел на другую сторону канала, остановился у перил и позволил себе выдохнуть.

Вот теперь почти все. Оставалось довести дело до конца. Я подбросил трость и поймал ее за середину. Тяжелая.

«Привык я к этакой тяжести», — промелькнуло в голове.

До Паланто отсюда было десять минут ходу.

Я свистнул ваньку, уселся — и мы двинулись.

Дверь мне открыла Мари.

— Ой, — сказала она.

И порозовела. Сразу, мгновенно, от воротничка до корней светлых волос. Выбившаяся прядь качнулась у щеки.

— Арсений… а мы… а дедушка в мастерской, проходите, пожалуйста…

Молодое тело среагировало раньше меня: в ушах потеплело, сердце прибавило ходу. Я выдохнул.

— Здравствуй, Мари. Похорошела.

Она вспыхнула еще больше