Барин - Дмитрий Шимохин

— Надумал, что был ослом. — Он повернулся ко мне, и лицо у него было непривычно серьезное. — Я ведь ехал сюда как в Африку. Снег, медведи, дикари в шубах. Служить за жалованье и терпеть. И так и жил: терпел и морщился. Все мне тут было — как это у вас… — он пощелкал пальцами, — дурно. Все дурно.

— А теперь? — наклонил я голову.

— А теперь… — Дюбуа сел напротив, подался вперед. — Я видел вещи, которых не понимаю. И вас мсье не понимаю. И знаете, что я решил?

Я покивал, мол, продолжай.

— Что непонятное не значит дурное. — Он поднял палец, точь-в-точь как на уроке. — Непонятное — значит интересное. Это разные вещи, мсье, а я их путал. Ваша страна не дикая. Она… иначе устроенная. И это безумно, безумно интересно.

«Ишь ты. Проняло француза. В Москве, видать, крепче проняло, чем я думал».

— А я тут при чем, мсье Дюбуа?

— А вы, мсье… — Он поглядел на меня долгим взглядом и вдруг усмехнулся криво. Я гляжу на вас, вы мальчик из приюта — и вы не мальчик из приюта. Вы учите склонения — и вы… — Он покрутил рукой, подбирая слово, и не подобрал. — Я мог бы спросить, но решил иначе. Я решил вас не разгадывать, мсье, а просто наблюдать, чего вы сможете достигнуть.

Он взял учебник и раскрыл на заложенном месте — как ни в чем не бывало.

— Ну-с, а теперь начнем. Ибо загадки загадками, а произношение ваше, мсье, по-прежнему оставляет желать лучшего.

«Вот и поговорили. А ведь это он мне сейчас, пожалуй, услугу оказал. Молчу, мол, гляжу и вопросов не задаю. Ценю, француз».

Два часа пролетели незаметно, и к чаю меня уже ждали.

Анна Францевна восседала в малой гостиной за разложенным пасьянсом, но карты лежали нетронутые.

— Садись. — Она указала на кресло напротив. — Степан, чаю. Так, слушай и не перебивай.

Я сел и приготовился.

— Стол у Шахматовой будет большой — душ двадцать, а то и поболе. — Она говорила размеренно, как диктуют диспозицию. — Народ разный: и нужный, и пустой, и опасный. Всех поминать не надобно, а кого надобно — запоминай.

Она выложила из колоды карту — короля.

— Долгов-Сабуров, Илья Ардалионыч. Тайный советник, сенатского ведомства. Молчун, за вечер трех слов не скажет, но каждое его слово весит пуд. С ним — кланяйся и молчи. Спросит — отвечай коротко и не умничай: умников он не любит, он их за жизнь наелся.

Рядом с королем легла дама.

— Софья Аркадьевна, супруга его. С генеральшей дружна, и по правде вечер держат они вдвоем. Ей понравиться — полдела.

Следом — валет.

— Мордвинов, Виктор Гаврилыч. Статский советник, из судейских, член окружного суда.

Я донес чашку до рта ровно, не дрогнув.

«Из окружного? Тесен Петербург, ох, тесен».

— При нем, — Анна Францевна поглядела на меня поверх карт, — про приютские ваши дела — ни звука. Судейские, Арсений, народ особый: с виду беседуют, а по привычке — допрашивают. Понял ли?

— Понял, — кивнул я.

— Далее. Порошина, вдова, статская советница. Душевнейшая женщина и первейшая сплетница столицы, что ей скажешь за ужином — завтра к обеду знает весь город, а к вечеру — так и с прибавлениями. Потому будь с ней ласков и не говори ни-че-го.

— А ежели спросит? — не удержался я.

— А ты отвечай много и ни о чем. — Она усмехнулась уголком рта. — Учись, это наука полезная… Так, кто у нас еще. Корф, барон, камер-юнкер. Молод, зубаст, остер на язык — будет тебя пробовать, как петух новичка в курятнике. На остроты его не отвечай, улыбайся и хвали остроумие. Ничто так не бесит остряка, как похвала вместо обиды.

«Хм. А ведь верно. Возьму на вооружение».

— Княжна Туркестанова. Стара, как Исаакий, глуха, как тетерев. Будет спать с открытыми глазами, а после изречет что-нибудь — иной раз такое, что хоть святых выноси. Что бы ни изрекла — благодари. Она у нас вроде оракула: никто не понимает, все почитают.

Анна Францевна смешала карты и отставила колоду.

— Прочие — люди как люди. Военные, чиновные, дамы ихние. Представят — кланяйся, запоминай чины, не путай титулование. Да, вот еще. — Она прищурилась. — Будет Опочинин, из ведомства императрицы Марии. По его части призрение и приюты. Может расспрашивать про ваш — отвечай гладко: попечением ее высокопревосходительства, мол, все благополучно. Про художества свои — молчок.

— Про какие художества?

— Про все, — отрезала она. — Все, ступай одеваться. Выезжаем в половине седьмого, и ежели ты явишься к карете лохматый — вернешься и будешь причесываться.

В половине седьмого я стоял у кареты — причесанный, в сюртуке и при трости.

Анна Францевна оглядела меня с ног до головы, обошла кругом, как лошадь, поправила мне галстук на волос влево и осталась довольна.

— Годишься.

И, подав руку, я помог ей забраться в карету и сел следом. Мы тронулись.

За окном плыл вечерний Литейный — фонари, снег, встречные упряжки. Анна Францевна сидела прямо, глядя перед собой, и по лицу ее гуляла легкая, предвкушающая полуулыбка.

— Волнуешься? — спросила она не поворачиваясь.

— Нет, — покачал я головой, опершись на трость.

— И напрасно. — Полуулыбка стала шире. — Первый званый ужин — это тебе не бал, дружок. На балу толпа, там спрятаться можно. А за столом ты у всех на виду три часа кряду, и каждый твой чих будет замечен.

— Вы меня утешили, Анна Францевна, — с иронией произнес я.

— Я тебя не утешаю. Я тебя готовлю. — Она повернулась ко мне, и в глазах у нее прыгал знакомый огонек. — И вот что, Арсений. Нынче за столом будут люди, которые тебе еще пригодятся. И люди, которым пригодишься ты.

Карета свернула, качнулась и встала.

— Приехали, — сказала Анна Францевна.

Особняк Шахматовых сиял всеми окнами в два этажа.

У подъезда горели фонари, сновали лакеи, вереница карет подползала к крыльцу, высаживая гостей порциями. Швейцар — гренадерского роста, в ливрее распахивал двери с таким видом, будто отворял по меньшей мере царские врата.

На входе у Анны Францевны приняли манто, у меня — пальто, и я в последний раз ощупал себя взглядом в зеркале. Юноша как юноша, даже причесан.

Первая гостиная была уже полна. Свечи в люстрах, свечи в канделябрах, блеск орденов, голые дамские плечи, шум двух десятков голосов, ведущих одновременно десяток разговоров. Пахло воском, духами, помадой и кухней.

«Ну, второй выход в высший свет. Работаем».

Хозяйку определил безошибочно: у среднего окна, в лиловом, царственная и круглая разом.