Барин - Дмитрий Шимохин

Стол притих. Двадцать пар глаз с разной степенью откровенности повернулись ко мне. Анна Францевна поднесла к губам салфетку — надо полагать, пряча что-то, весьма далекое от волнения.

— Москва, сударыня, — начал я задушевно, — произвела на меня впечатление совершенно особенное. Ежели Петербург, как говорят, окно в Европу, то Москва — это, я бы сказал, целая зала России, и притом натопленная. Морозы там стояли изрядные, но какие-то душевные, семейные-с. Улицы кривые, зато колокольный звон — прямой, во все сорок сороков. Купечество степенное, извозчики говорливые, калачи горячие. А что до сравнения с Петербургом, то сравнивать их, я полагаю, так же несправедливо, как сравнивать матушку с тетушкой: обе почтенные дамы, но матушка — она матушка и есть-с.

Я перевел дух и скромно опустил глаза.

Секунду стояла тишина. Потом Софья Аркадьевна улыбнулась и наклонила, а Порошина всплеснула руками:

— Ах, как верно! Как это вы сказали: зала натопленная! Господа, нет, вы слышали?..

Стол загудел одобрительно. Ольга Никитична сияла и кивала, а Анна Францевна изучала узор на скатерти и улыбалась.

— А в вагоне он буженину кушал! — звонко объявила Лизанька, которой надоело, что говорят не с ней. — Мы его с маменькой всю дорогу кормили, он худущий был — страсть! Он и сейчас худущий!

— Лизанька!

— А что? Маменька, вы же сами говорили: кушайте, деточка, кушайте…

— Кушайте, деточка, — умильно, через весь стол, одними губами повторила Ольга Никитична — и таки дотянулась: кивнула лакею на мою тарелку, и на ней тут же возник второй рябчик.

Я поклонился и принялся есть.

Спустя минуту заговорил Корф, обращаясь ко мне:

— А скажите, Тропарев… в приюте вашем чему нынче обучают? Помимо, разумеется, штосса.

— Грамоте, барон. Счету. Ремеслам. — Я прожевал и добавил задумчиво: — Недавно вот французский начали.

— Французский? В приюте? — Корф поднял бровь над моноклем. — Помилуйте, к чему сиротам?

— Как к чему-с? — Я поглядел на него с простодушным удивлением. — А ежели кто из них в камер-юнкеры выйдет? Человеку без французского в хорошем обществе нынче никак-с.

Огарев поперхнулся рябчиком и закашлялся в салфетку. Плечи у него прыгали. Шеин старательно глядел в тарелку, но улыбка выползла на его лицо. Марья Николаевна поднесла бокал к губам и держала его там подозрительно долго.

Корф побагровел, открыл рот… и тут в наступившей случайной тишине раздался голос.

Скрипучий и громкий, как бывает у глухих.

— А мальчик-то Аннин с зу-ба-ми, — раздельно изрекла княжна Туркестанова, не открывая глаз. — Хороший мальчик.

Стол секунду молчал — а потом грянул. Смеялись все. Анна Францевна поглядела на меня поверх стола с гордостью.

Дальше ужин катился уже как по маслу.

Подали спаржу, за ней — пломбир с цукатами, к пломбиру дамы окончательно помирились насчет Чайковского, сойдясь на том, что Фигнер все-таки душка. Огарев вполголоса звал меня на каток в Юсупов сад — «вся молодежь по воскресеньям, и никакого этикету, честное слово». Лизанька, услыхав, тут же объявила, что я не умею, наверное, а она научит. Отпираться я не стал и согласился.

Наконец генеральша поднялась — и стол за ней поднялся.

В гостиной сделалось по-вечернему: кофе, который хозяйка разливала собственноручно, крохотные чашки, у камина мужчины, у диванов дамы. Полагалось выдержать полчаса, и я справился с честью: похвалил кофе, выслушал от Ольги Никитичны рассказ о Москве, дал Лизаньке торжественную клятву насчет катка и был представлен напоследок Опочинину — тот, глядя сквозь очки, сообщил, что наслышан о приюте «самого лестного», и по глазам его было видно: лестное лестным, а поискал бы он чего-нибудь с удовольствием.

Прощались долго.

Генеральша удержала мою руку в своих пухлых ладонях:

— Анна Францевна, вашего кавалера извольте привозить. Без разговоров-с. Он у вас… — она поискала слово и нашла лучшее из возможных, — интересный.

Лизанька на прощание сунула мне руку по-мужски, лодочкой, и шепнула:

— А про штосс вы мне все одно когда-нибудь расскажете.

Швейцар захлопнул за нами дверцу, ударили полозья.

В карете Анна Францевна долго молчала, глядя в темное окно, где плыли фонари.

— Ну-с, — сказала она наконец. — Все хорошо и никаких кадетов в платье, слава богу. Но с Корфом ты дерзил.

— Я хвалил его остроумие, — попытался я съехать.

— Вот именно. — Она повернулась, и в темноте блеснул знакомый огонек. — Запомни, тебе покуда дозволительно — по молодости сойдет за простодушие. Кстати, Загряжским ты когда успел так прийтись?

— В поезде в Москву. Попутчицы.

— По-пут-чи-цы, — по слогам повторила Анна Францевна. — Вагон, стало быть. То-то Ольга Никитична глядит на тебя как на родного… — Она помолчала и заключила неожиданно мирно: — Хорошие. Пустоватые, но сердечные, а это нынче редкость.

— Анна Францевна. Дозвольте мне нынче ночевать в приюте.

— Это еще с чего? Ночь на дворе, — посмотрела она на меня с недоумением.

— Завтра суббота. У нас исповедь. — Я поглядел на нее ровно. — Батюшка наш строг, а на меня и без того косо смотрит: то в Москве пропадал, то по делам бегаю. Опоздаю к исповеди — выйдет ссора. А ссориться с духовником не хотелось бы.

Анна Францевна поглядела на меня долгим взглядом. Что она взвешивала — бог весть по итогу кивнула.

— Дело говоришь. С духовником ссориться — последнее дело. — И прибавила суше: — Степана с тобой отправлю, проводит.

Добравшись до Литейного, Анна Францевна велела Степану меня проводить, и на карете мы двинули уже в приют.

Приют встретил меня темными окнами, пришлось изрядно постучать в калитку, свидевшись с сонным Ипатычем, который костерил меня на все лады.

На чердаке было тепло, стая сопела на все лады. Я разделся в потемках и лег, слушая, как воет в трубе ветер.

Утро субботы пришло обычным порядком.

Только народ в приюте был тише, чем в другие дни, все вспоминали грехи и прикидывали, что говорить, а что нет.

— А сто, — шепотом спросил Яська, ковыряя кашу, — за утаенное сильно влетает?

— От батюшки не утаишь, — мрачно сказал Спица. — Он насквозь глядит.

— А я и не таю. Я забываю, — буркнул он.

И вот ударил колокол, созывая на молитву. Иона вел ее ровно, не спеша, только взгляд его нынче чаще обычного останавливался на наших рядах, а по окончании службы он не отпустил никого.

Сошел с возвышения, встал перед рядами и оглядел нас всех разом.

— Нынче исповедь, — сказал он негромко. — По одному, прочие — ждать в трапезной, не шуметь и готовиться. Подумайте каждый о своем, покуда ждете: с чем идете и что несете.

Он помолчал и поглядел на меня.

—