Барин - Дмитрий Шимохин

«Сука, вот же сука грамотная. Он паузу ловил и поймал. Один — один, батюшка».

— Дальше пойдем. — Иона снова зашагал вдоль аналоя, и было в его походке что-то от следователя из окружного — та же неспешность человека, у которого времени больше, чем у тебя. — Бил ты человека — до полусмерти, при детях. Ответ твой я слышал: не мстил, а пресек. Ныне иначе спрошу: а еще бил? Опосля?

— А вы как думаете, батюшка? — следил я за его шагами.

— Я думаю — бил, — кивнул он сам себе.

— Ну вот видите. — Я развел руками. — Вы и сами все знаете, на что ж вам моя исповедь.

— На то, что исповедь — это когда ты говоришь, а не я угадываю, — отрезал Иона. — Бил?

— Случалось руки распускать, — сказал я со вздохом. — Каюсь, горяч бываю.

— Горяч, — повторил Иона с непередаваемым выражением. — Арсений. Мы не так давно знакомы, но ты за это время голоса ни разу не поднял. Малышня чего учудит — ты и бровью не ведешь. Горяч… Нет, чадо. Горячий бьет сгоряча и после плачет, а ты бьешь холодно, по счету и спишь опосля крепко. Так?

«Приплыли. Ладно, зайдем с писания».

— Батюшка, дозвольте вопрос. Вы человек ученый, а я в этом путаюсь. — Я сделал лицо смиренное и любознательное. — Христос в храме торгующих гнал и столы опрокидывал. Это как понимать надлежит: гнев его — грех был али нет?

Иона остановился. Поглядел на меня, и в глазах его — я готов был поклясться — мелькнуло что-то вроде удовольствия.

— Ждал я этого, — сказал он почти ласково. — Все вы, умники, до него доходите, как припрет… Отвечаю, Арсений. Христос гнал торгующих из дома Отца Своего — не из своего. За святыню встал — не за свое имущество, не за свою обиду и не за свою власть. И — заметь — гнал, а не до полусмерти отходил. — Иона склонил голову набок. — А ты, когда унтера бил, — за чью святыню стоял? За Божию? Али за свою — за то, что в твоем доме, над твоими детьми, без твоего спросу?

Тишина. Свеча трещала.

«А вот это в кость. Мой приют и моя стая — то, чего я сам себе вслух не говорю».

— Молчишь, — сказал Иона без торжества. — Ну, помолчи. Молчание твое мне нынче дороже слов: слова у тебя все гладкие.

Он отошел к окну. Постоял.

— Деньги, — сказал он оттуда, не оборачиваясь. — Лавка твоя, мастерская, опять же, обороты. Откуда началось?

— С трудов, батюшка. Швейная мастерская, заказы…

— С трудов да мозолей, — сказал я неторопливо. — Свинец копал, от зари до зари не разгибался: киркой да лопатой, руки в кровь. Спросите Григория да Владимира — они те мозоли видали, — закончил я. Уж Кот и Упырь подтвердят.

— Свинец, — повторил Иона. — Добрый труд, тяжкий… А копал-то где? На чьей земле?

«Вот же ж неймется».

— На брошенной, батюшка. Свалки старые, отвалы — куда казна годами не заглядывала. Лежало добро в земле и гнило, никому не надобное. Я поднял.

— Казенное, стало быть, поднял, — покивал священник.

— Брошенное, — поправил я. — Казна свое добро в описи держит да под замком. А что в грязи валяется без пригляду — то не казенное, то ничье. Ничье поднять не кража, батюшка, то хозяйствование. Или прикажете было оставить гнить?

— Опять сам отмерил, сам разрешил… Знаешь, Арсений, что я приметил? Как до сути доходит — у тебя все сплошь либо чужое, либо ничье. Ночь — чужая. Судьбы — чужие. Земля — ничья. Свинец — ничей… Ты как тот приказчик, у которого лавка полна, а спросишь, чей товар, — все хозяйское, все хозяйское. — Он прищурился. — А хозяин-то кто?

— Бог, батюшка, — смиренно сказал я. — Все Божие.

Иона крякнул. Честное слово — крякнул, как мужик, у которого сорвалась с крючка знатная рыбина.

— Ох, Арсений. Было б тебе годов сорок да ряса — быть бы тебе архиереем… — Он потер бороду. — Ладно. И ты уж тут не юли, Христом Богом прошу.

Он подошел близко — на шаг. В пустой молельне мы стояли друг против друга.

— Кому ты служишь, Арсений?

— Что? — не понял я.

— Кому. Ты. Служишь. — Он ронял слова по одному, как камни счета. — Я гляжу на тебя и все, что ты делаешь, — добро. Дети сыты, одеты, при деле. Девицам жалованье выбил. Ученье поставил. Хворых лечишь, слабых заслоняешь. Добро, чистое добро — я такого и у монахов не всякий раз видал. — Он подался вперед. — А творишь ты его как тать. Ночью да обманом и чужими руками. И вот я смотрю на это диво и понять не могу: может ли доброе дело быть сотворено грехом? И кто ты таков, что творишь его именно так? Так живут мужи, которым терять нечего и которые смерть уже видали. Откуда в тебе это?

«Что ж ты делаешь, батюшка. Ты же сейчас в сантиметре прошел. В одном вопросе от правды, которой я никому…»

И на секунду — на одну поганую секунду — захотелось сказать, и это желание я тут же придавил.

— Сирота! Тропарев Арсений Иванович, — сказал я ровно. — Пятнадцати годов, приютский. Все в бумагах, батюшка, у директора справитесь.

Иона глядел на меня, а я на него. Иона медленно выдохнул.

— Вот, — сказал он тихо. — Вот и поговорили… Знаешь, Арсений, я ведь тебя ловить шел. Думал: прижму, выведу на чистую воду, сорву личину. — Он усмехнулся краем губ, невесело. — А личины-то и нет. Личину я бы сорвал, я их навидался. А тут как стена. Я об нее нынче час бился — вон, все кулаки в кровь… — Он поглядел на свои руки, целые, и хмыкнул. — А за стеной — не срам. Срам я носом чую. За стеной у тебя что-то такое, что ты один тащишь и, мнится мне, тащишь давно. Ну… тащи. Только помни: надорвешься — я тут.

Он взял с аналоя епитрахиль и развернул ее — тяжело блеснули кресты.

— Становись, что принес — то приму, а Господь разберет, где у тебя правда, где узор. У Него, чай, глаз повострее моего.

Я опустился на колени, пол был холодный и жесткий.

Тяжелая ткань накрыла голову, и мир сузился до темноты, запаха ладана и голоса над макушкой.

— Господь