Барин - Дмитрий Шимохин

Я поймал взгляд Марьи Николаевны — короткий, смешливый, понимающий — и наклонил голову на волос: оценил. Барышня умела разряжать обстановку.

Тут у моего локтя образовалась давешняя старушка в черном — та, что держалась за плечом хозяйки.

Возникла беззвучно, как из-под паркета. Оглядела меня с удовольствием прозектора.

— Аглая Тихоновна, — представилась она голосом сухим, как треск лучины. — Компаньонка ее высокопревосходительства. А вы, стало быть, тот самый воспитанник. Наслышана-с. Ну, идемте, юноша, идемте — до стола четверть часа, а вам тут без карты ходить нельзя: заплутаете-с.

— Без карты? — Я поднял бровь.

— Конечно. — Она взяла меня под руку цепкой лапкой и повела вдоль гостиной, говоря вполголоса, с наслаждением: — Вон, извольте видеть, в перьях — Порошина, вдова. Душа-женщина: что ей скажете нынче, послезавтра вам же и воротится — с прибавлениями, каких вы и сами не выдумаете. Возле нее — Опочинин: по попечительской части, ходит по приютам, как лиса по курятникам, и всюду находит недостачу. С супругою. Та глухая, но не так, как генерал Кречетов, — та глухая только на то, чего слышать не желает…

«Господи. Да это же готовый справочник, видимо, решили поддержать меня».

— … Ртищев, полковник: сей человек сделает карьеру, помяните мои слова, потому что ни разу в жизни не сказал ничего, с чем можно поспорить. Супруга его сейчас изучает ваш сюртук: к утру весь город будет знать, где шито и почем. А сие — Долгово-Сабуров, наш сенатский сфинкс: молчит, потому как за него чин разговаривает…

Она перевела дух и повела подбородком в сторону курительной:

— А семейство Шахматовых нынче в полном составе-с. Их сиятельство папенька с самого приезда в курительной заседает, маменька уже, поди, чаи гоняет, а дочку, извольте видеть, к молодежи выпустили. У тетушки-то оно вольнее: тут женихов не подают-с.

— Аглая Тихоновна, — не выдержал я, — а про меня вы им что рассказываете?

Старушка приостановилась. Поглядела снизу вверх, и в глазках мелькнуло чистое, ничем не замутненное удовольствие.

— А про вас, юноша, я пока собираю-с.

И тут на меня обрушился Кречетов.

— Молодой человек! — Генерал навис надо мной, сивоусый, огромный, с подвесками орденов во всю грудь. Голос у него был устроен так, что в люстре тихонько отозвался хрусталь. — А подите-ка сюда! Чей будете?

— Воспитанник тайной советницы Адельсон! — отрапортовал я в полную грудь.

— Что? Адъютант? — Кречетов грозно свел брови. — Чей адъютант?

— Вос-пи-тан-ник!

— Какой полк⁈

— Никандр Семеныч. — Аглая Тихоновна встала на цыпочки к самому генеральскому уху. — Анны Францевны мальчик!

— А-а! — Генерал просветлел всем лицом. — Анны Францевны! Так бы и говорили, а почему не в мундире⁈

Ответить я не успел — и слава богу: в дверях вырос дворецкий и возгласил густо, на весь зал:

— Кушать подано-с!

Гостиная пришла в движение.

Кречетов прошел вперед и подставил хозяйке локоть колесом. Долгово-Сабуров грузно принял Анну Францевну. Шеин подхватил Марью Николаевну с торжеством, Корф — с лицом человека, проигравшего сражение, — какую-то из дам постарше.

— А вам, кавалер, — генеральша поглядела на меня со смешинкой, — младшему — младшая. Ведите-с.

Лизанька просияла так, что засветились уши, и вцепилась в мой локоть обеими руками.

— Лизанька, — простонала Ольга Никитична одними губами, — одной рукой…

Шествие двинулось анфиладой — попарно, чинно, под шелест платьев и скрип паркета. Я вел свою даму — и ловил взгляды: глядели все, кому не лень.

— А вы на меня обиделись? — зашептала сбоку Лизанька.

— За что бы это? — покосился я на нее.

— За вист. Ну, что я спросила. Маменька говорит, я всегда спрашиваю, чего не надо. А я думаю: если все молчат про интересное, так и помрешь, не узнавши.

— Здравая мысль, — согласился я. — Не обиделся. Только там не вист был, а глупость одна. Кадетская.

— А песни?

— И песен не было.

— Жа-аль, — искренне огорчилась Лизанька.

Столовая распахнулась светом и серебром: стол на добрые две дюжины приборов, хрусталь горит под люстрой, вдоль стен — лакеи в перчатках, у каждого прибора — карточка на подставочке.

Свою я нашел меж двух других: «Елизавета Дмитрiевна Загряжская» — ага, Дмитриевна, запомним — и «Аглая Тихоновна».

«Трещотка справа и любопытная старушка слева. Спасибо, ваше высокопревосходительство. Удружили».

Расселись по хозяйкиному кивку, не раньше. Развернулись стоящие колом салфетки и легли на колени. Поплыли лакеи.

Начался ужин.

Сперва подали уху — стерляжью, янтарную, с расстегаями на отдельном блюде, — и над столом повисло благоговейное затишье.

— За государя императора! — грянуло над столом так, что звякнул хрусталь.

Кречетов уже стоял с бокалом, во весь свой рост, — лакей едва успел налить.

Стол поднялся говорить вразнобой, но с чувством. Пили за государя, за чудесное спасение в Борках, за здравие всей августейшей семьи — и тут уж все крестились искренне.

— Шутка ли, — гудел через стол Ртищев, когда сели, — крыша вагона, господа. Цельная крыша. Государь плечами удержал, покуда семейство выбиралось. Богатырская сила-с.

— Промысел, — веско уронил Долгово-Сабуров.

И это было первое и, как я после понял, предпоследнее его слово за весь ужин.

— А следствие, говорят, самому Кони поручено, — вставила Порошина и стрельнула глазами в Мордвинова: — Виктор Гаврилыч, вам-то по ведомству виднее: правда ли, что…

— Следствие идет-с, — ровно сказал Мордвинов и более не прибавил.

За рыбой подали осетрину под белым соусом.

— Молодой кайзер Вильгельм, помяните слово, наделает шуму; старик-то Бисмарк при нем не усидит; а Франция, господа, Франция нынче нам первейший друг, и заем тому порукой… — Ртищев высказывался весомо.

— Слыхали-с? Ни одного слова поперек. Карьера-с. — Аглая Тихоновна слева сухо прокомментировала.

А с другого конца неслось:

— … нет, воля ваша, а новая симфония тяжела! Шумно, смутно, тревожно как-то…

— Это в вас, душа моя, фигнеровские романсы говорят. — Марья Николаевна выпрямилась. — А по мне — гениально. Я на премьере плакала, и не я одна-с.

— Вот и я говорю: до слез доводит! Разве ж это музыка? — парировала ее соседка.

— Какое время, сударыня, такая и музыка, — ответила Марья Николаевна.

— А по мне, господа, музыка должна бодрить. — Шеин наклонился к Марье Николаевне и улыбнулся ей одной. — Марш, вальс. А чтобы плакать — на что ж тогда и музыка?

— На то, поручик, что не все на свете делается для бодрости, — ровно ответила Марья Николаевна и повернулась к дамам.

Меня застольная волна накрыла на жарком — рябчики с брусникой.

— Арсений Иванович, — пропела через стол Порошина, рядом с которой сидела матушка Лизы, — а расскажите-ка нам про Москву! Вы ведь, сказывают,