Барин - Дмитрий Шимохин

Свищев перекрестился — мелко, воровато, — одернул вицмундир и постучал.

— Войдите, — глухо донеслось из-за двери.

Створка затворилась за ним, и мы остались в коридоре.

— А мы? — спросил я, так как думал, что тоже зайдем.

— А мы, Арсений Иванович, будем заниматься самым тяжким делом из всех, какие есть. — Марк Давидович грузно опустился на лавку напротив двери и сложил руки на животе. — Ждать-с.

Я сел рядом.

Мимо прошел следователь — молодой, в вицмундире, с недопитым стаканом чаю. Потом прошуршала дама с зареванным лицом под вуалью. Марк Давидович сидел неподвижно, прикрыв глаза, и можно было бы решить, что дремлет, кабы не пальцы: они мелко, беззвучно барабанили по животу.

— Волнуетесь? — вполголоса спросил я.

— Помилуйте. — Он не открыл глаз. — Я в этих стенах не раз бывал, чего мне тут волноваться.

Пальцы забарабанили чаще.

— Просто, видите ли, Арсений Иванович… — Он помолчал. — Вся наша с вами работа нынче за той дверью. А туда закон не пускает. И там Порфирий Кузьмич рассказывает недоверчивому чиновнику сказку, от которой зависит свобода вашего Василия. И помочь ему я не могу ничем. Разве что молиться, а молюсь я, признаться, скверно.

Из-за двери донесся бубнеж. Голос следователя — ровный, с нажимом. Пауза. Тихий голос Свищева. Опять следователь.

Слов было не разобрать, только интонации, и от этого делалось хуже: воображение дорисовывало.

Я поймал себя на том, что сижу, стиснув набалдашник трости добела. Разжал пальцы и стал дышать медленней.

«Спокойно. Ты свое сделал. Все, что можно было посчитать, посчитано. Дальше — как ляжет».

Время тянулось медленно.

По коридору проволокли еще одного арестанта. Прозвенел где-то колокольчик. Барыня под вуалью прошла обратно — уже не заплаканная.

Наконец — через вечность, а по часам через сорок минут — дверь отворилась.

Свищев вышел задом, кланяясь в проем.

— … всенепременно-с, — договаривал он. — В понедельник, как изволили указать… честь имею-с…

Дверь захлопнулась.

Он повернулся к нам, и я увидел лицо. Мокрое, серое, с прилипшей ко лбу прядью.

Марк Давидович поднялся с лавки стремительно, как молодой.

— Ну-с⁈

— Принял… — Свищев промокнул лоб платком. Руки ходили ходуном. — Заявление принял. Только… — Он сглотнул. — Только допрашивал, господи прости. Час целый. Где лежали да как нашлись, да отчего сразу не хватился, да кто при том был… По три раза одно и то же спрашивал, только словами разными. И глядит, глядит… У меня чуть душа не вышла.

— А вы?

— А я как условлено-с. — В голосе Свищева впервые прорезалось что-то, похожее на гордость. — Одинокий, мол и запмятовал. Стою на своем.

— И чем кончилось?

— Велел в понедельник явиться. С часами-с. — Свищев глянул на меня коротко и тут же отвел глаза. — Осмотреть желают. С понятыми, по протоколу. И сказали… — он снова промокнул лоб, — сказали: ежели с вещью все сойдется, то он усмотрения к дальнейшему содержанию под стражей не находит.

Марк Давидович выдохнул — шумно, всей грудью.

— Голубчик вы мой. — Он ухватил Свищева за плечо и потряс. — Да вы герой!

Свищев неуверенно, криво улыбнулся. Похвалы ему, судя по лицу, не доставалось давно, и мы направились на выход.

На крыльце, на морозе, все трое подышали.

— Ну что, Арсений Иванович. — Стряпчий щурился, глядя на зимнее солнце, и был розов и благодушен. — Процедура пошла-с. В понедельник осмотр, и, даст бог, к вечеру ваш Василий будет хлебать щи на воле.

— А до понедельника? — уточнил я.

— А до понедельника, голубчик, ничего не делать. Ни-че-го-с. Не ходить к следователю, не слать записок. Дело катится — не толкайте его в спину, опрокинете.

«Ничего не делать. Ох, Марк Давидович. Легко сказать».

— Понял, — кивнул я.

— Вот и славно, и часы Порфирию Кузьмичу передать надо будет, только тихо. Пусть обвыкнется с ними за воскресенье. — Стряпчий поглядел на меня поверх очков, попрощался и отбыл.

Свищев топтался рядом, у колонны, — не уходил. Ждал. Понимал, видно, и сам, что разговор не кончен.

— Пройдемся, Порфирий Кузьмич.

Мы двинулись вдоль фасада, где публика поредела, к дальней колонне. Я огляделся: извозчики у своих саней, городовой на углу спиной, прохожим не до нас.

— Руку, — протянул я.

— Что-с?.. — не понял Свищев.

— Руку давай. Будто прощаемся, — тяжко вздохнул я.

Он неловко сунул мне ладонь. Я пожал ее, и часы незаметно перекочевали из моего кармана в его рукав. Он дернулся было глянуть.

— Не смотреть. — Я держал его руку и улыбался ему, как доброму знакомому. — Дома поглядишь. Спрячь и слушай сюда.

Свищев замер, часы утонули где-то в рукаве, и рука его мелко дрожала.

— Повторяю один раз. — Я говорил тихо, сквозь улыбку. — За часы отвечаешь головой. Не пропить, не заложить и не потерять. До понедельника из дому не выноси, никому не показывай, в гости никого не пускай.

— Да кто ж ко мне…

— Вот и славно, что никто. Обвыкнись с ними: заведи, поноси по комнате, в руках подержи. Чтоб в понедельник, когда следователь спросит, ты их из кармана доставал как свои. Понял?

Свищев сглотнул и кивнул.

— В понедельник сходишь, покажешь, подпишешь — и живи. А теперь ступай, Порфирий Кузьмич, и вот еще что.

Он уже повернулся — и застыл.

— После понедельника вещь вернешь. — Я глядел на него ровно. — Мне они дороги как память.

По лицу Свищева прошла целая гамма — от недоумения до понимания и от понимания до тоскливой покорности.

— Хорошо, — сказал он тихо и пошел, а я поглядел ему вслед.

До полудня оставался час, и уже надо было ехать на Литейный.

Ванька попался ходкий, и я помчали с ветерком — только морозец успел прихватить.

Дверь мне отворили сразу: Степан, по своему обыкновению, видел подъезжающих в окно.

— С прибытием, Арсений свет Иванович. — Он принял пальто сообщил: — А мсье Дюбуа уже здесь. С полчаса как прибыли и дожидаются в Малой библиотеке.

— А Анна Францевна? — уточнил я.

— У себя, отдыхают перед вечером. К чаю просили пожаловать, как урок кончится.

Степан повел меня через залу, у дверей библиотеки приостановился, стукнул костяшкой и отворил:

— Арсений Иванович, мсье. — И удалился.

— А, мсье. — Учитель поднялся мне навстречу без обычной суеты. — Прошу… — Он вдруг махнул рукой. — Впрочем, давайте поговорим. Садитесь.

Я сел, поставив трость между колен, и посмотрел на него с интересом.

Дюбуа прошелся вдоль полок.

— Я, мсье, эти три дня думал, — сказал он наконец, глядя в огонь. — Много думал. О вашей стране и о вас.

— И что надумали? — хмыкнул я, глядя на