Барин - Дмитрий Шимохин

— Да, — раздался голос Нюрки, и я толкнул створку. В комнате было тепло, полутемно и пахло молоком.

Нюрка сидела с шитьем, а рядом в кроватке была завернутая Маша собственной персоной. Она не спала и, увидев меня, заугукала, пуская пузыри.

— Ишь ты. — Я подошел, и мелкая тут же вцепилась в протянутый палец. — Как она?

— Растет. — Нюрка отложила шитье и просияла. — Головку уже держит, крепко так. И агукать начала — утром зальется, я и шить бросаю, слушаю. Шустрая будет, помяните мое слово.

Маша тем временем углядела серебряного волка на трости и уставилась на него во все глаза, засучив ногами.

— Э, нет. — Я отвел трость. — Это, не игрушка.

В углу, у самой двери, кашлянули. Я обернулся: там, на табурете, комкая шапку, сидел Нюркин муж — все такой же хмурый, широкий.

— Здорово, хозяин, — кивнул я ему.

— Здравствуйте… — Он привстал, неловко мотнул башкой. — Я это… проведать зашел. К своим-то.

— Дело доброе. — Я отцепил Машину руку от пуговицы, в которую она успела вцепиться, и отдал ей взамен собственный палец. — Как сам? Работаешь?

— Ломовым при складах, — буркнул он. И, помявшись, добавил, глядя в пол: — Вы это… Спасибо, стало быть. Нюрке тут… хорошо ей тут. Отъелась и при деле.

И тут ударил колокол к вечерней молитве. Я кивнул напоследок и пошел в молельню, поспевая аккурат к началу.

Иона с возвышения оглядел ряды и начал.

Молитва текла ровно, малышня клевала носами, Яська справа сопел и держал спину. А я стоял, крестился вовремя — и между «Отче наш» и «Достойно есть» додумывал последнее на сегодня дело.

После молитвы на чердаке, когда орава угомонилась и разбрелась по матрасам, я присел на корточки между Спицей и Яськиной лежанкой и поманил обоих ближе.

— Дело есть. Слушайте оба и не перебивайте.

Спица подполз на локте. Яська сел, прижав к груди кирпич, — глаза круглые, уши торчком.

— Батюшка мне разбор устраивал? Про слухи. — Оба закивали. — Так вот: слухи эти ему кто-то носит. И носит не со зла, а из набожности: батюшке душу изливает, а выходит донос.

— Кто⁈ — задохнулся Яська.

— Вот это вы мне и скажете. — Я оглядел обоих. — Только слушайте как: ничего не делать, никого не спрашивать. Ходите, как ходили, глядите, как глядели. Кто из наших к батюшке чаще прочих бегает? Кто после службы задерживается? Кто с ним говорлив без чужих ушей? Приметили — запомнили — мне сказали и все. Пальцем не тыкать, рожи не строить, промеж себя не обсуждать даже шепотом. Спугнем — второго раза не будет.

— А как вычислим — чего ему сделаем? — деловито спросил Спица.

— Ничего. — Я поднялся. — Это уже моя забота. Ваше дело узнать. Яська, повтори.

— Глядеть, молцать, тебе сказать, — отчеканил мелкий шепотом. — Пальсем не тыкать. Мозно, я в пелвом ляду у батюски сяду? Для навлюдения?

— Сиди, где сидел. Наблюдатель… Все, спать.

Утро пятницы началось с каши, молитвы и извозчика.

К девяти я подкатил на Моховую и еще с порога конторы понял, что день пойдет как надо.

В приемной на краешке стула сидел Порфирий Кузьмич Свищев. Пришел — и, судя по натоптанному у двери снегу, сильно загодя. Вицмундир вычищен, подбородок выбрит до синевы.

— Доброго утра, Порфирий Кузьмич.

— Доброго… — Он привстал, дернулся кивнуть и сел обратно, глядя перед собой.

Из кабинета выглянул Марк Давидович — свежий, розовый, в лучшем своем сюртуке. Углядел нас обоих, и по лицу его прошла тихая волна удовольствия: любимая партия шла по нотам.

— А-а, все в сборе-с. — Он гостеприимно распахнул дверь. — Прошу, господа, прошу. Порфирий Кузьмич, вы ведь каллиграф. Ну вот и славно, вот и займетесь…

Через час с четвертью мы вышли втроем. Свищев нес подписанную бумагу во внутреннем кармане, а у крыльца ждали сани.

— К окружному суду, любезный, — распорядился Марк Давидович, устраиваясь и подбирая полы шубы. — К камерам судебных следователей.

Полозья скрипнули, тронулись.

Свищев сидел между нами бледный, прямой и глядел перед собой не мигая. Стряпчий вполголоса, скороговоркой, повторял ему порядок: кому подать, что сказать, о чем молчать. Я в это не встревал.

Я глядел на зимнюю улицу и на встречные обозы, а в голове крутилось.

«Бумага — раз. Следователь примет — два. Постановление — три. И к понедельнику Васян выйдет за ворота».

Сани свернули к Екатерининскому каналу.

Глава 12

Глава 12

Окружной суд навис над Литейным серой глыбой в целый квартал.

Сани еще не встали, а я уже разглядывал: три этажа казенного камня, ряды окон, у подъезда — вереница экипажей, от щегольских лакированных до захудалых ванек. Старый Арсенал вроде, мда, когда-то тут пушки лили, а теперь судьбы решают.

— Не робейте, Порфирий Кузьмич, — вполголоса напутствовал Марк Давидович, выбираясь из саней. — Держитесь бумаги, и все пройдет наилучшим образом.

Свищев не ответил, он был бледен до зелени.

Швейцар в ливрее с орлеными пуговицами отворил тяжелую дверь, внутри стоял гул.

Сотни голосов и шарканье ног по каменным плитам, хлопанье дверей, и над всем этим — эхо. Своды тут были высокие.

Мы сдали верхнее, и дальше тянулся коридор — не коридор, а целая улица под крышей.

Я шел и глядел.

Адвокаты во фраках со значками на лацканах проносились с портфелями и за каждым поспевал помощник с кипой бумаг.

Писцы шныряли с делами под мышкой — стопки в аршин, перевязанные бечевой, с сургучными нашлепками.

По лавкам вдоль стен сидели просители. Барыня в трауре с прошением на коленях. Купчина, взмокший, с багровой шеей. Мужики артелью — эти, видимо, ждали с ночи, глаза сонные. Старушка с узелком дремала сидя.

А потом навстречу нам провели арестанта, двое солдат и между ними серый человек в казенном. Шел он ровно, глядя перед собой, и публика на лавках провожала его глазами — кто с жалостью, кто с любопытством, кто отворачиваясь.

Свищев рядом издал горлом слабый звук и приотстал.

— Не отставайте, — не оборачиваясь, бросил Марк Давидович.

Крыло судебных следователей нашлось в дальнем конце, за поворотом: коридор поуже и потише, двери с двух сторон — высокие и с медными табличками.

У седьмой двери Марк Давидович остановился и сверился с бумажкой.

— Здесь. — Он повернулся к Свищеву и оглядел его. — Ну-с, Порфирий Кузьмич. С богом. Говорите как условлено: коротко и по существу, лишнего не прибавляйте. Спросят, отчего сразу не хватились, отвечайте: расстроен был, не до подкладки. И помните главное…

— Помню-с, — одними губами сказал Свищев.

—