Барин - Дмитрий Шимохин

«Язык мой — враг мой. Вроде умный, а иногда дурак дураком».

Иван Ермолаевич обнаружился за верстаком, при лупе и с пинцетом в руках. Увидел меня — просиял, лупу уронил на верстак.

— Арсений! Наконец-то. — Он вскочил, вытирая руки о фартук. — Я уж думал, совсем забыли старика.

— Здравствуйте, — склонил я голову, положил трость на верстак и взялся за серебряное кольцо под волчьей головой. Щелчок. Десяток тугих оборотов.

Волчья голова отделилась, и я вытряхнул на замшу тяжелый, тускло блеснувший стержень. Паланто накрыл стержень ладонью — нежно, как наседка яйцо.

— Не вышло у меня в Москве, — развел я руками. Так что попробуем не спеша, и мне спокойней, и вам рублик.

— Золотые слова. — Ювелир хихикнул.

— И еще заказ, Иван Ермолаевич.

Он подобрался и поглядел на меня с интересом.

— Первое. — Я подвинул к нему опустевшую трость. — Клинок у вас лежит?

— Лежит-с, так и лежит, завернутый.

— Верните его на место. Только не на резьбу — десять оборотов никто мне не даст сделать. Придумайте с кнопкой, с защелкой, как угодно: чтобы одним движением. Нажал — и клинок в руке.

Паланто взял трость, повертел, заглянул в полость и поднял на меня глаза.

— Арсений. Тайник с золотом — это контрабанда. А клинок на пружине — это оружие. Вы понимаете разницу?

— Понимаю. — Я выдержал его взгляд. — Иван Ермолаевич, полюбилась мне трость. Привык, а клинок уж лучше иметь, чем не иметь.

Старик покачал головой — осуждающе. Потом еще раз заглянул в полость — уже с интересом, пробормотал что-то про фиксатор и потайной шпенек — и я понял, что заказ принят.

— Подумать надо, — покивал француз. — Клинок, опять же. Дело тут небыстрое.

— И вот еще. — Я кивнул на полку за его спиной, где среди футляров и коробок стояла шкатулка — палисандровая, с бронзовой окантовкой, простая и ладная. — Вон ту продайте.

— Эту? — Паланто снял шкатулку, обдул с нее пыль. — Это я под заказ брал, да заказчик… кхм… не дожил. Берите так, какие между нами счеты.

— Счеты между нами простые: я плачу, вы работаете. — Я отсчитал два рубля и положил деньги на верстак. — Иначе разоритесь, Иван Ермолаевич, а вы мне нужны богатым.

Старик засмеялся, деньги взял и шкатулку завернул в холстину.

Я примерил ее в руке, для дела подойдет. В дверях мастерской возникла Мари — с подносом, мелко подрагивающим в руках.

— Дедушка, я чаю… вам и Арсению…

— Поставь, поставь, стрекоза, — рассеянно отозвался Паланто.

Мари стала расставлять чашки, я потянулся помочь — и рукав пальто задрался.

— Ай! — Она ахнула в голос, чуть не выронив чашку. — У вас…

Я опустил глаза. Из-под манжеты выглядывал край повязки — серой и грязноватой.

«Тьфу ты. Совсем забыл про нее. Менять же давно пора, зарос как барбос».

— Пустяки. — Я одернул рукав. — Царапина, заживает уже.

— Царапина⁈ Такая повязка!.. — У нее даже голос окреп от возмущения. — Ее же менять надо! Дедушка, скажи ему!

— Мари, — мягко сказал Паланто.

— Но ведь…

— Мари.

Она прикусила губу, покраснела опять — теперь уже от собственной смелости — и уткнулась в чашки. Но, расставляя, все поглядывала на мой рукав — сердито и жалостливо разом.

Попили чаю, я забрал трость, старик вышел провожать меня и там, в полутьме, придержал за локоть.

— К слову, Арсений… — Голос у него сделался нарочито легкомысленный, и оттого сразу стало ясно: скажет важное. — У моей стрекозы ухажер объявился. Сын аптекаря, юноша с намерениями. Ходит, кланяется и конфекты носит.

— Дело хорошее, — сказал я ровно. — Аптекарь — солидная партия.

— Солидная, — согласился Паланто и поглядел на меня серьезно и с хитрецой. — Только она его гонит. Конфекты малышне соседской раздает, а самого на порог не пускает. Уж я ей: Мари, детка, чем плох? А она в слезы — и молчок. — Он вздохнул с показным простодушием.

— Молодая еще, — сказал я. — Успеется.

— Успеется, — покивал старик. — Оно конечно. Успеется…

Откланявшись, я покинул мастерскую. На улице мороз ожег щеки, и я с удовольствием подставил ему лицо.

«Ей шестнадцать, и ей жить. Сын аптекаря — это правильно, спокойно, сыто и надолго», — промелькнуло в голове, и я двинулся вперед.

В приют поспел к ужину — и первым делом свернул в мастерскую.

Варя еще работала: лампа, раскройный стол, мелок. Девчонок она уже отпустила и при моем появлении разогнулась, потирая поясницу — жест взрослой бабы, смешной и трогательный на шестнадцатилетней.

— Сень? Случилось чего?

— Заказ тебе. — Я выставил на стол шкатулку, развернул холстину. — Гляди. Надобно под нее подушечку сшить, по размеру, чтоб внутрь легла. Из того что найдется.

Варя взяла шкатулку, оценила по-хозяйски на вес, пальцем по кромке провела.

— Палисандр. — Она уважительно цокнула. — Богатая вещь. Подушечку — это можно, — И глянула поверх шкатулки: — А для чего хоть?

— Директору подарок будем делать.

Варя моргнула, и ее прорвало.

— Ой, Сень… А можно, я тогда не просто подушечку? Можно, я по краю шелком пройдусь? У меня и нитки золотистые есть, самая малость осталось, я берегла… — Она уже видела эту подушечку где-то там, внутри себя, и пальцы у нее шевелились. — Ему от нас.

— Вот именно. От нас. — Я кивнул. — Делай, как для себя бы делала. Только, Варь, про то молчок, и времени немного.

— Могила! — Она прижала шкатулку к груди. — Сень, а что внутрь ляжет-то?

— Придет время — увидишь, — махнул я рукой и двинулся на кухню.

На кухне Даша поставила передо мной миску и, пока я ел, ходила рядом с полотенцем — косилась на мой рукав, но молчала.

Я доел и отодвинул миску.

— Даш. Перевяжешь? Сбилась совсем.

Она глянула на посеревшие бинты и всплеснула руками.

— Батюшки. И давно у тебя так? — Она уже гремела в шкафчике, добывая чистую ветошь и склянку. — Садись к лампе, горе мое. Рукав закатай.

Я сел и дал ей волю.

Старую повязку она отмачивала теплой водой и снимала по волоску, дуя на кожу и ругая меня вполголоса за то, что «хоть бы раз сам о себе, как о делах, радел». Швы под бинтом оказались чистые и сухие.

— Ну вот. — Даша вязала свежий узел мягко, но насмерть. — К субботе еще сменим, и чтоб без самодеятельности.

— Слушаюсь, хозяйка, — выдал я.

— Иди уже. — Она пихнула меня в плечо, пряча улыбку. — Слушается он.

— Спасибо, пойду