Жрец Хаоса. Книга ХVIII - М. Борзых

Он с трудом разлепил веки и увидел перед собой незнакомую комнату: сводчатый потолок, стены, обитые тёмным деревом, тяжёлые шторы, за которыми угадывался серый декабрьский день, несколько артефактных светильников, дававших мягкий, приглушённый свет. Всё было добротным, но чужим. Последним, что он помнил, было кровавое болото, бывшая резиденция ханов Казани, и собственный голос, взывающий к Первородной Тьме. Выходило, что терял сознание он там, в проклятых землях, а пришёл в себя уже здесь.

А затем он увидел её. Семейное чудовище, преподавшее роду самый действенный и кровавый урок. Та, чьё имя в роду произносили только в самых крайних случаях. Сахиба-ханум выглядела чуть старше Алисы, его внучки. Латиф Сафарович решил, что он явно умер, ибо при любых других вариантах встретиться с аваторой Тьмы, погибшей пятьсот лет назад, у него не было возможности. Сердце, впрочем, билось ровно, и это биение отчего-то раздражало, мешая принять успокоительную мысль о собственной кончине.

Он слышал тихий разговор. Сахиба-ханум беседовала с кем-то, и этим кем-то, судя по голосу, была Алиса. Сквозь шум в ушах и слабость до него долетали вырванные из контекста фразы, но даже так можно было сделать определённые выводы.

— Но они же предатели, таким нет веры. Почему в Стамбуле вы не щадили, а здесь не спешите пройтись гребёнкой, вычистив всю гниль внутри собственной крови?

— Алиса, я и в Стамбуле уничтожала не всех подряд. Я, карающая длань, а не дура. Если пустить в расход всех, кто когда-нибудь лгал, предавал и интриговал, — людей в этом мире не останется. Нам даже Тадж не понадобится, мы сами уничтожим друг друга. Безгрешных нет. А в преддверии сама знаешь чего даже эти предатели есть не что иное, как ресурс. И, обложив их клятвами со всех сторон, поставив в стойло служения роду, я буду живым пугалом и напоминанием, что нихера у них не выйдет. А потом ещё и обучать их возьмусь, ибо чем сильнее совокупная мощь рода, тем больше шансов у нас выжить. В Стамбуле я уничтожала лишь отравленную ветвь, но отравленную не политическими интригами и предательствами, а отравленную в разуме. Тех, кто наслаждается кровью и болью, тех, у кого нормальные чувства извращены и которым в адекватном обществе места нет и быть не должно. Таких я и здесь уничтожу, даже будь они самыми тихими и благочестивыми с виду. Но сперва я дождусь пробуждения Латифа и обговорю с ним свои действия, ибо глава рода — он.

— А если он их пожалеет? Они же его сыновья.

— И сыновья, и внуки, и правнуки. Но ты, девонька, путаешь тенеманта с кем-то добрым и пушистым. Это для тебя сейчас Латиф — добрый дедушка, решивший едва ли не пожертвовать своей жизнью ради твоего спасения. А так-то, чтобы род тенемантов три десятка лет в узде удерживать, нужно быть не меньшей змеёй, а то и большей в собственном серпентарии. Так что не идеализируй Латифа, но и на быстро летящие головы с плеч дядьёв тоже не рассчитывай. Повторюсь: они — ресурс. Урок усвоил не только Латиф, урок усвоила ещё и я за пять веков. Ресурс, даже если он мне лично не нравится и вызывает желание убить, нужно беречь. Ибо, уничтожив всё мужское население рода в Казани за предательство, я собственную страну поставила на порог уничтожения. Ханство потеряло независимость потому, что я лично ослабила его, решив, что мне дано право карать и мстить. И вот во что всё это вылилось. Так что, Алисонька, не делай моих ошибок. Мстить за обиду, нанесённую тебе, можно и нужно, но мстить, закрывая глаза на ситуацию вокруг, и идти по трупам с мыслями «после меня хоть трава не расти» — нельзя.

Как ни странно, Латиф был полностью согласен с Сахибой-ханум. Из услышанного становилось понятно: кто-то из его сыновей предал его, едва не поспособствовав смерти мурзы. Положа руку на сердце, Латиф даже догадывался, кто это мог быть. Кандидатов имелось трое: Халиль, Рустам и Месхи, старшие наследники, которые считали, что отец уж больно зажился на этом свете, балансируя на грани безумия при постепенном слиянии с Тьмой. Им хотелось власти, статуса, почитания. Но только если Латиф в своё время участвовал в свержении отца по причине сумасшествия, дабы тот не натворил дел и род не попал в опалу, то его сыновья просто решили воспользоваться подвернувшимся случаем. Меру и степень их вины ещё предстояло определить. Если уж Сахиба-ханум проверила на извращение весь род Баязедов, то уж как-нибудь свою кровь, думалось Латифу, она тоже сможет проверить. А имея в руках подобный инструмент, а заодно и кладезь знаний и умений, было бы глупо впадать в крайности, жалея сыновей из отцовской любви. Сорняки нужно было выдёргивать с корнем, пока те не начали разрастаться. Иногда демонстративное уничтожение пары предателей проще компенсировать обучением остальных для восполнения силового ресурса, чем потом разгребать последствия.

— А вот это правильный ход мыслей, — неожиданно повернула лицо к нему и похвалила Сахиба-ханум.

Мысли она что ли читает? Хотя, если эта женщина умудрилась пережить смерть пятьсот лет назад, слившись с Тьмой, то уж чтение мыслей ей, наверняка, раз плюнуть.

Чтобы расставить все точки над «i», Латиф решил сразу высказать собственное непреложное отношение к происходящему:

— Я с удовольствием прислушаюсь к вашему мнению, Сахиба-ханум, и разделяю его полностью в части рационального использования даже предателей в роду. Но, как бы то ни было, выносить приговор и карать я буду собственной рукой. Довольно крови за вами.

Сахиба-ханум уважительно кивнула, соглашаясь с его условием. В её тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

* * *

Франц-Фердинанд в сопровождении охраны прибыл в резиденцию Керимовых ближе к полудню. Декабрьское солнце, пробиваясь сквозь низкие облака, окрашивало заснеженные лужайки в серебро, и тени от голых деревьев ложились на подъездную аллею длинными полосами. Резиденция Керимовых, выстроенная на окраине старинного столичного кладбища в сдержанном, почти аскетичном стиле, походила на крепость: высокие каменные стены, узкие окна, тяжёлая кованая ограда с вензелями в виде черепов и лавровых ветвей. У парадного крыльца, курившегося лёгким паром, уже ждали.

На пороге усадьбы его встречал сам глава дома, Али Керимов. Франц-Фердинанд едва удержался от того, чтобы не присвистнуть: мужчина был вылитый некромант — седой, поджарый, с цепким взглядом, в тёмном кафтане, расшитом серебряной нитью,