Одиночество смелых - Роберто Савьяно

кто, работает на складе «Алиталии» в аэропорту имени Джона Кеннеди и помогает парням провозить товар. Он пешка, которой ничего не стоит пожертвовать. Но, может, все же нет…

Фрэнк ни в чем не уверен. Хочется только блевать, но не получается. Поэтому приходится давиться проклятой тошнотой.

Кто знает, сколько времени они за ним наблюдали, эти суки Фолви и Уилсон. Они все про него знают. Знают, что он мошенник, пусть ни разу и не попадался. Хотя бы пока что. Он никогда звезд с неба не хватал, вот и думал, что его дело сторона, его не заметут, а тут они завалились на аэропортовый склад и конфисковали весь груз. Потом взяли парней. Ему удалось втихую свалить со склада, вроде его никто не видел, но они пришли к нему прямо домой.

– Смотри, у меня и для тебя браслеты есть, – сказал Уилсон и позвенел наручниками. – Вот, гляди.

Фрэнк знал, что они не блефуют. Уже некоторое время УБН работает с этими блядскими копами из Палермо, которые, похоже, без ума от самолетов. Ни страха у них перед дальними полетами, ни тоски по солнечному Палермо, таскаются сюда как заведенные. Особенно этот Фальконе, который в аэропорту Кеннеди уже как у себя дома – и вечно нагруженный сумками с папками. Вбили себе в голову, что работать нужно командой. И, к сожалению для Фрэнка и его итало-американских друзей, результаты не заставили себя ждать.

– Знаешь, сколько тебе дадут за международный трафик героина?

– Прорвы героина, – подбавил жару Фолви.

Потом они выложили на стол – в буквальном смысле – все обвинения во всех преступлениях, которые он совершил, считай, с рождения. Достаточно, чтобы засадить его на много лет, выйдет он со вставными зубами и волосами в ушах.

– Окей. Какого хера вам надо?

– Фрэнки, красавчик ты наш.

Фолви вздохнул, кивнул и, откинувшись на спинку стула, посмотрел на закопченную кофеварку на конфорке:

– Говорят, итальянцы хорошо кофе варят…

– Эй! Фрэнки, ты жив? Или подох там?

– Эм… Эман… – мямлит он.

На электронном будильнике 04:47.

– Мать моя! Ты что, ничего не соображаешь, а?

– Еще пяти утра нет…

– И когда же я, блин, тебя застану, если не в пять утра? Я тебя уже два дня ищу-свищу. Ты даже на работу не выходишь.

– Нет. Изви… изви…

– Мэ-ма-му. Да пошел ты нахер. Эй, красавчик, так ты живой? Все в порядке?

Этого звонка он и ждал. То есть Фолви и Уилсон ждали. Звонка, который, по их словам, его спасет, освободит. От всего освободит. Но, по его мнению, это звонок могильщика, который заставил бы его написать завещание, если бы у него еще что-то осталось, если бы УБН не конфисковало у него даже десятицентовые монеты.

– Все в порядке, Эмануэле. Я немного испугался, не знал, застукали меня тоже или…

– По-моему, нет, а по-твоему?

– И по-моему тоже. Я чист. Чище некуда. А у тебя как дела?

– Да все путем. Только небольшая простуда, знаешь… Но мы крутые, ничего они нам не сделают.

Ага, та еще простуда. Агенты УБН конфисковали партию героина, прибывшую из Палермо, и маленькую организацию это подкосило бы. Да что там – срубило бы просто. Но Гамбино – это вам не маленькая организация. Они семья, большая и богатая семья.

– Но нужны перемены, Фрэнки. Больше никаких ошибок. Нам с тобой надо встретиться. Когда?

– Э… я не знаю. Где?

– В моей пиццерии.

– Окей. Можно…

– Сегодня вечером. Пока, красавчик. Припаркуйся перед пиццерией.

– Все же мне хотелось бы когда-нибудь записаться не под минусовку… – Розария макает бриошь в миндальную граниту[40]. Она насупилась, как обиженная девочка. Вяло кусает бриошь. – С настоящими музыкантами…

– Моя, но мы ведь уже об этом говорили, нет?

Вот как ее называет Филиппо, «моя». Простое притяжательное местоимение.

– Да, но…

– Че «но»? – пододвигается он к ней. – Че «но»? – повторяет он, гладя ее по затылку. – Ты умница, ты королева, лучше этой жирняйки Эллы Фицджеральд, даже лучше…

Филиппо размахивает руками, он не знает, какое еще имя назвать.

– Что ты такое говоришь. Мне только и нужен-то аккомпанемент.

– И он у тебя был. Или нет? Красавица, ты прекрасно пела. – Он целует указательный и средний пальцы.

– Да, но…

– Эй! – Филиппо ударяет рукой по столу. – Че ты заладила, все «но» да «но»… И так клево, я тебе сказал. Пока что денег столько, потом, если бабла подвалит, я тебе найму живых лабухов.

Розария снова макает бриошь в граниту. Глаза у нее блестят.

– Ты же знаешь, что все это бизнес, что сейчас, пока тебя никто не знает, мы можем потратить только эту сумму. Но если ты и дальше будешь так петь…

Он громко смеется, и посетители, сидящие за столиками, поворачиваются, но он бросает пару взглядов, и все утыкаются в свои стаканы. Все знают, кто такой Филиппо Рагуза.

– Если ты и дальше будешь так петь… – говорит он, размахивая руками, как мельница, – мы отправимся в рай!

Он целует ее в лоб. Она кивает, но убежденной не выглядит. Молча доедает бриошь, оставив на тарелке только маленький кусочек. Время обеда, но она захотела бриошь и граниту. Захотела сладкого.

– Сколько пластинок мы напечатаем?

– Кучу.

– Да, но сколько?

– Не меньше сотни.

– Всего сто?

– Видишь как, моя, сейчас ты отправишься в Америку. Пара человек должны тебя послушать, и потом бум! Только, когда попадешь на телевидение, не делай вид, что мы незнакомы! – Филиппо снова громко смеется и опять целует ее, на этот раз в макушку.

– Но мы же в Милане встречаемся с кем-то важным.

Он задумчиво кивает.

– Мне нужно надеть что-то…

– Я этим займусь, куплю тебе две-три классные шмотки, точно, я уже решил. Шубу. Шубу хочешь? Поедем в Милан, и я тебе куплю. Шубу! – Он ослепительно улыбается ей. Лоб масляно поблескивает, большие зубы сверкают.

– Шубу?

– Ну, шубу? Не хочешь шубу? Все женщины хотят шубу…

– У тебя есть деньги на шубу и нет денег на музыкантов?

– Но при чем тут это! При чем тут… – Он ударяет рукой по столу, кусает губы. – Да блин… Ты понимаешь или нет, что это не мои деньги? Деньги на шубу – да, мои, а гроши на музыку – нет. Ты это понимаешь или нет? Это инвестиция, я же не могу поехать, такой, в Америку и сказать: «Дядя Джозеф, денежек не хватает, Розария спрашивает, не можешь ли ты дать еще? – Он размахивает руками. – И он мне, такой, ответит: „Да иди ты нахер со своей Розарией, иди ты нахер со своей дурой Розарией“».

Нахмурившись, она