Юрий Любимов: путь к «Мастеру» - Лейла Александер-Гарретт

Голос в трубке: «Не валяйте дурака, Иван Савельевич, а слушайте. Телеграммы эти никуда не носите и никому не показывайте». Варенуха (негодуя): «Кто это говорит? Прекратите, гражданин, эти штучки! Вас сейчас же обнаружат! Ваш номер?» Голос в трубке: «Варенуха, ты русский язык понимаешь? Не носи». Варенуха (в ярости): «А, так вы не унимаетесь? Поплатитесь…» Он швыряет трубку, устремляется вон. Затемнение.

Любимов, комментируя конец сцены, говорит: «Видите, даже нечистая сила опасалась наших органов. В сталинские времена была распространена форма публичных доносов и судебных разбирательств».

Сегодня опять был веселый день, к счастью, без мигрени, хотя ночью снились какие-то кошмары. Утром репетицию начали с Римского. Режиссер рассказывает актеру Торду Петерсону, что его персонаж Григорий Данилович Римский (в ранних редакциях романа Поплавский) – финансовый директор театра Варьете. Римский, как и Берлиоз, однофамилец известного русского композитора – Римского-Корсакова, автора исторических и сказочных опер. Все знают его знаменитую «Шехерезаду». Директор театра Варьете Степан Богданович Лиходеев, безответственный пьяница и прелюбодей, был лишь формальным руководителем театра. На самом же деле в театре всем заправлял финансовый директор Римский. После сеанса черной магии Воланда Римский срочно уехал в Ленинград и снял номер в гостинице «Астория», где спрятался в платяном шкафу. В отделении милиции он умолял заключить его в бронированную камеру и защитить от черного мага Воланда. Его признали душевнобольным и отправили в лечебницу профессора Стравинского, где уже находились Мастер, поэт Иван Бездомный, конферансье театра Варьете Жорж Бенгальский, управдом Никанор Иванович Босой и другие.

Любимов еще раз напоминает актерам, откуда взялась декорации к московской постановке «Мастера и Маргариты». «Мне никто не верил, даже актеры, что мне удастся поставить этот роман на сцене. Начальство твердило, что советскому народу вся эта мистика не нужна. Денег на спектакль не давали. Пришлось, как всегда, выкручиваться. У нас говорят: голь на выдумки хитра. Вот так, с миру по нитке был создан спектакль».

Судя по декорациям, которые появились в Драматене, Любимов ничего не изменил. Он работал с материалом, в котором плавал как рыба в воде.

Любимов объясняет Торду Петерсону, что Римский терпеть не может своего начальника Степана Лиходеева и метит на его место. Зритель должен почувствовать, что Римский подсиживает Лиходеева и жаждет его увольнения, но это не значит, что надо все время орать на сцене.

Коровьеву следует дважды влетать на сцену на маятнике с телеграммами, но между ним и Варенухой не должно быть физического контакта. Варенуха выхватывает телеграммы как бы из воздуха – такой трюк. По телефону Коровьев говорит с Варенухой поддельно искренне, как с родным человеком. А Римскому нужно больше злорадствовать и бегать по сцене с воплями «Он у меня за это поплатится. Дорого ему обойдется эта прогулка!». Торд Петерсон напоминает режиссеру, что минуту назад он просил его не орать. Любимов не теряется: «Правильно! Минуту назад орать не надо было, а здесь – ори!» Любимов напоминает актерам, что Булгаков «загадочный писатель: чем ближе к нему приближаешься, тем дальше он от тебя удаляется».

Варенухе перед уходом надо собрать все телеграммы и пойти с ними «куда следует», то есть в ОГПУ, НКВД, в тогдашний КГБ, поясняет режиссер.

Сцена одиннадцатая, «Беда с Варенухой». Варенуха – Пьер Вилкнер – спешит, проталкивается в двери трамвая. Бегемот: «Это вы, Иван Савельевич?» Варенуха неприязненно огрызается: «Ну, я». Бегемот пискляво: «Очень приятно, очень…» Он бьет с размаху Варенуху по левому уху. В правое ухо ему дает Азазелло. Варенуха защищается как может: «Что вы, товари… гражда…» Бегемот: «Что у тебя в портфеле, паразит? Телеграммы? А тебя предупреждали по телефону? Предупреждали, я спрашиваю?» Варенуха, задыхаясь: «Предупреждали… дали… дали…» Азазелло: «А ты все-таки побежал? Дай сюда портфель, гад!» Он вырывает портфель. Вместе с Бегемотом они подхватывают Варенуху под руки и утаскивают со сцены. Автор разводит руками: «Ведь предупреждали…»

Инструкции по мизансцене. Варенухе нужно быстро вскочить на маятник, как на подножку трамвая, где его уже будут поджидать Бегемот, Коровьев и Азазелло. Варенуха садится на цифру «три». Бегемот схватит его за нос, а Коровьев начнет дубасить. В углу Гелла – Инга-Лилль Андерссон – будет бить по гробу доской в такт с каждым ударом Коровьева. Умаявшись лупить доносчика Варенуху, хулиганы удалятся со сцены, пританцовывая под музыку, а избитый Варенуха поплетется обратно в театр Варьете. Актеры выполняют все отменно: похулиганить на сцене они мастаки.

Сцена двенадцатая, «Поплавский – дядя Берлиоза». На авансцене появляется Поплавский – актер Лакке Магнуссон – с чемоданом в одной руке и с телеграммой в другой. Автор: «Максимилиан Андреевич Поплавский считался, и заслуженно, одним из умнейших людей в Киеве. Но и самого умного человека подобная телеграмма может поставить в тупик». Поплавский читает вслух телеграмму: «"Меня только что зарезало трамваем на Патриарших похороны в пятницу в три часа дня приезжай Берлиоз". Что за чушь?» Автор: «Извините, зарезанный телеграмму дать никак не может. Но квартира в Москве – это серьезно, и телеграмма потрясла Поплавского. Вот почему он направляется в квартиру № 50». Поплавский стучит в дверь. Над дверью загораются фонарь и цифра 50. Коровьев впускает Поплавского. Поплавский кланяется и вежливо представляется: «Моя фамилия Поплавский. Я являюсь дядей… (Коровьев выхватывает платок, утыкается в него, плачет) покойного Берлиоза…» Коровьев (перебивая): «Горе, горе! Горе-то, а? Ведь это что такое делается, а?» Поплавский (шепотом): «Трамваем зарезало?» Коровьев кричит: «Начисто! Начисто! Эта баба… Аннушка… масло… (Показывает, как дал подножку.) Верите, раз – голова прочь! Правая нога – хрусть, пополам! (Бегемоту, очень спокойно.) Так было, правильно я гражданину показываю?» Бегемот: «Котам давать показания нежелательно». Коровьев, содрогаясь от рыданий, продолжает: «Вот до чего эти трамваи доводят!» Поплавский, ничего не поняв, в сторону: «Вот, говорят, не бывает в наш век сердечных людей!» Автор: «И тут же мелькнула змейкой мысль у Поплавского, а не прописался ли этот сердечный человек уже в квартире покойного, ибо такие примеры в жизни бывали. И еще как бывали!» Поплавский, утирая рукавом глаза: «Простите, вы были другом покойного Миши?» Коровьев рыдает: «Хрусть… пополам… хрусть… Нет, не могу больше! Пойду приму триста капель эфирной валерьянки…» Бегемот: «Мне сто пятьдесят капель… и кружку пива…» Коровьев (возмущенно): «Тебе? В вытрезвитель попадешь…» Бегемот напирает на Поплавского: «Отдай мою мышь…» Снимает с головы Поплавского мышь. Поплавский (Коровьеву): «Я извиняюсь, вы мне дали телеграмму?» Коровьев, показывая на кота (у Поплавского лезут глаза на лоб): «Он. Нет, не в силах, нет мочи… Как вспомню: колесо по ноге… Одно колесо пудов десять весит… хрусть!.. Пойду лягу в постель,