Юрий Любимов: путь к «Мастеру» - Лейла Александер-Гарретт

весь свой монолог произносит стоя на коленях. За занавесом трое распятых висят на кресте, Христос возвышается над ними. Марк Крысобой в английском и шведском переводах фигурирует как Muribellum. Так называется средство для борьбы с мышами. Петер Лукхаус играет палача и человека в капюшоне. Он закалывает всех распятых; Иешуа – последнего, в правый бок, в печень. «Поэтому мы крестимся справа налево, а католики – наоборот», – поясняет режиссер.

«Бабы», как называл наших девушек-мимов Любимов, начинают выть, визжать и тянуть занавес с распятыми на передний план сцены. Любимов тоже воет с актерами и приговаривает: «Все наши несчастья начались с того момента, как мы предали Христа. Это наш самый страшный грех. Вот мы и мучаемся до сих пор».

Актеры отвечают, что они не предавали Христа. «Предавали, предавали, еще как предавали. Мы все его предавали!» – рычит на них режиссер. Хорошо, что он это признает, мелькает у меня в голове.

Второй акт. Сцена первая, «Варьете». Пилат (тоскливо зовет): «Банга! Банга!» Мимо обалдевшего конферансье пробегает собака Пилата. Бенгальский задорно выкрикивает, указывая на маятник, на котором появляется Воланд: «Итак, граждане, сейчас перед вами выступит знаменитый иностранный артист месье Воланд с сеансом черной магии. Ну, мы-то с вами понимаем, что никакая это не магия, а просто месье Воланд в высокой степени владеет техникой фокуса. А так как мы все как один за технику и за ее разоблачение, то попросим господина Воланда!» Гелла и Коровьев танцуют чарльстон на рояле. Воланд бросает Коровьеву: «Кресло мне! Скажи мне, любезный Фагот, как по-твоему, ведь московское народонаселение значительно изменилось?» Коровьев: «Точно так, мессир». Воланд: «Ты прав. Горожане сильно изменились… Внешне, я говорю… Как и сам город, впрочем… О костюмах нечего уж и говорить, но появились эти… как их… трамваи, автомобили… автобусы…» Бенгальский воодушевленно: «Иностранный артист выражает свое восхищение Москвой, выросшей в техническом отношении, а также и – браво, браво! – москвичами!» Воланд: «Разве я выразил восхищение?» Коровьев: «Нет, мессир, вы никакого восхищения не выражали». Воланд: «Так что же говорит этот человек?» Коровьев: «А он попросту соврал!» Воланд: «Но меня, конечно, не столько интересуют автобусы, телефоны и прочая…» Коровьев подсказывает: «Аппаратура…» Воланд: «Совершенно верно, благодарю. Сколько гораздо более важный вопрос: изменились ли граждане внутренне?» Коровьев: «Да, это важнейший вопрос, мессир». Воланд: «Однако мы заговорились, дорогой Фагот, а публика начинает скучать. Покажи нам для начала что-нибудь простенькое».

Коровьев и Бегемот показывают фокусы с колодой карт. Коровьев: «Колода эта таперича находится в седьмом ряду у гражданина Парчевского, как раз между трехрублевкой и повесткой в суд по делу об уплате алиментов гражданке Зельковой! (В партере гражданин достает из кармана колоду.) Пусть она останется у вас на память! Недаром же вы говорили, что, кабы не покер, то жизнь ваша в Москве была бы совершенно несносной». Молодой человек в зале: «Верно, у него! Тут, тут!.. Стой, да это червонцы! Ей-богу, настоящие! Червонцы! Сыграйте и со мной в такую колоду». Коровьев: «Авек плезир! Но почему же с вами одним? Раз, два, три! Граждане, откройте ваши сумочки и портмоне!» Сверху в публику летят талоны. Бенгальский: «Граждане, мы с вами видим сейчас случай так называемого массового гипноза. Эти деньги недействительны». Коровьев: «А сейчас, граждане, мы видели случай так называемого массового вранья. Деньги настоящие… А этот (показывает на Бенгальского) мне надоел. Что бы такое с ним сделать?» Голос из зала: «Голову ему оторвать!» Коровьев: «Как вы говорите? Ась? Это идея! Бегемот!.. Эйн, цвей, дрей!» Бегемот бросается на Бенгальского, отрывает ему голову, отдает ее Коровьеву. Голова вопит: «Доктора!!!» Коровьев: «Ты будешь в дальнейшем молоть всякую чушь?» Голова: «Не буду больше». Голос из зала: «Перестаньте мучить человека!» Коровьев: «Так что, граждане, простить его?» Голоса: «Перестаньте! Положите голову на место!» Коровьев (Воланду): «Как прикажете, мессир?» Воланд: «Ну что же, они люди как люди… и милосердие иногда стучится в их сердца… Любят деньги, но ведь это всегда бывало… Обыкновенные люди… В общем, напоминают прежних, квартирный вопрос только их испортил. Наденьте голову!..» Коровьев передает голову Бегемоту, тот надевает голову Бенгальскому. Бенгальский: «Голова, моя голова! Голову отдайте… Квартиру возьмите, картины возьмите, только голову отдайте!» Появляется шатающийся Лиходеев: «Я не пьян, я болен, скажите, какой это город?» Коровьев: «Ну, Ялта. Катитесь отсюда, без вас веселей! Таперича, когда этих надоедал сплавили, давайте откроем дамский магазин! Фирма совершенно бесплатно обменивает старые дамские платья и обувь на парижские модели! А также сумочки и все прочее…» Гелла зазывает: «Герлэн, Шанель, Мицуко, Шанель номер пять, вечерние платья, платья коктейль…» Коровьев: «Прошу, без всякого стеснения и церемоний!» На сцену потоком выходят дамы. Среди них оказывается один мужчина. Мужчина (Коровьеву): «Дело такое, что у моей супруги грипп… А в доказательство того, что я женат, прошу взглянуть в паспорт…» Коровьев: «Верю, верю, как самому себе и без паспорта…» Брюнетка (примеряет туфли): «А они не будут жать?» Коровьев: «Что вы, что вы!» Брюнетка: «Я беру эту пару!» Коровьев протягивает брюнетке еще и футляр с флаконом: «Фирма просит вас принять это на память!» Брюнетка: «Мерси!» (Идет на свое место.) Со сцены бегут счастливые женщины в бальных платьях. Коровьев: «За поздним временем магазин закрывается!»

Семплеяров (из зала): «Минутку! Все-таки желательно, гражданин артист, чтобы вы незамедлительно разоблачили бы перед зрителями технику ваших фокусов. Желательно также и возвращение конферансье на сцену. Судьба его волнует зрителей». Азазелло вытаскивает Бенгальского на сцену. Коровьев: «Пардон! Я извиняюсь, здесь разоблачать нечего!» Семплеяров: «Нет, виноват! Иначе ваши блестящие номера оставят тягостное впечатление. Зрительская масса требует разоблачения». Коровьев: «Зрительская масса как будто ничего не заявляла. Но, принимая во внимание ваше глубокое желание, гражданин Семплеяров, как председателя Акустической комиссии московских театров, я – так и быть – произведу разоблачение. Но для этого разрешите еще один крохотный номерок?» Семплеяров: «Отчего же, но только обязательно с разоблачением». Коровьев: «Слушаюсь, слушаюсь… Итак, где вы были вчера вечером, Аркадий Аполлонович?» Супруга Семплеярова: «Аркадий Аполлонович вчера вечером был на заседании Акустической комиссии, но я не понимаю, какое это имеет отношение к магии… черной?» Коровьев: «Уй, мадам! Натурально, вы не понимаете. Насчет же заседания вы в полном заблуждении. Выехав на упомянутое заседание, каковое, к слову говоря, и назначено-то вчера не было, Аркадий Аполлонович отпустил своего шофера на Чистых прудах, а сам в автобусе поехал на Елоховскую улицу в гости к артистке Милице Андреевне Покобатько и провел у нее в гостях около четырех часов…» Молодая женщина, сидящая рядом