Can’t Stop Won’t Stop: история хип-хоп-поколения - Джефф Чанг

беспечную энергию, их наследием, которое необходимо сохранить, и будущим, в которое нужно войти. Он рассказывает: «Мы знали, что это началось не с нас и на нас не закончится, это уже была традиция, к которой мы приобщились и в которую пытались привнести немного собственного вайба».

Существовали кодексы бунтарей, которым было необходимо следовать. ЛЕДИ ПИНК нарушила их все – она была одной из немногих девчонок-граффитчиц и конкурировала с десятками тысяч парней-райтеров. В 1979 году она начала оставлять теги с именем своего бойфренда КОУКа, после того как родители отправили его обратно в Пуэрто-Рико за то, что – она хихикает – «он был плохишом». Вскоре после этого ее приняли в Высшую школу искусства и дизайна, где она встретила группу амбициозных подростков, желающих заявить о себе на арене граффити. Все они прекрасно знали, что знаменитые райтеры, такие как ТРЭЙСИ 168, ДЭЙЗ и Ли Киньонес, вышли из тех же самых стен.

«Я училась с такими ребятами, как ЭРНИ, СИН ТиСи, ДОУЗ, ТиСи5, ФЭЙБЛ, МЭИР 139, ЛЕДИ ХАРТ, – рассказывает ЛЕДИ ПИНК. – У нас был специальный отдельный райтерский стол. Так что на протяжении многих лет, когда кто-то из нас отличался, он автоматически получал его. Лучшие сидели за этим столом, а остальные просто стояли вокруг. И так продолжалось как минимум четыре перерыва на ланч! Никто не шел на занятия, мы просто сидели за столиком для райтеров».

Вспоминая, как страшно хотела стать своей в этом кругу, она рассказывает: «…слышала в свой адрес лишь сексистские подколки от десяти- и двенадцатилеток, заявлявших, что я не могу заниматься граффити, потому что я девчонка. Мне пришлось потратить месяцы на то, чтобы убедить пацанов из средней школы взять меня с собой в депо. Они не желали слышать об этом. Не хотели брать глупую маленькую девочку в такое опасное место. Так что мне пришлось сесть им на уши и убеждать их, до тех пор пока они наконец не сказали: „Хорошо. Окей. Приходи во ‘Двор призраковʼ“. Найти способ проникнуть туда, чтобы встретиться с ними, я должна была сама».

«Двор призраков» был большим депо на северной окраине Манхэттена возле реки Гарлем, при пересечении с Двести седьмой улицей, где проходили техобслуживание вагоны разных веток. Раньше здесь было кладбище; по ночам с реки здесь часто дул ветер, завывая между составами. Из-за обилия вагонов множество граффити-крю превратили «Двор призраков» в ожесточенно оспариваемую территорию.

ЛЕДИ ПИНК вспоминает: «Я обошла весь двор, но не смогла найти вход, поэтому перелезла через ближайший забор высотой в десять футов. Ребята говорили, что забор охраняется, он был в поле зрения сторожевой вышки, но меня никто не остановил, так что я оказалась во дворе с поездами и ждала друзей. Я увидела, как они продрались через кусты, подошли к забору и просто отодвинули целую секцию, освободив широченный проход».

ЛЕДИ ПИНК стала своей, но хейт не прекращался. «Мне нужно было доказать, что я сама рисую свои произведения, потому что каждый раз, когда женщина входит в мужской клуб – в мир граффити, про нее немедленно думают, что она чья-то девушка и что ее выгораживает парень. Они никогда не поверят в то, что какая-то девчонка достаточно сильна и храбра, чтобы реально быть в теме так долго и создать нечто большое, внушительное и яркое. Они думают, что она просто ползает на коленях и заискивает перед парнями. Такие слухи расползались обо мне и о каждой девушке, которая начинала рисовать, – говорит она. – Так что нужно стойко противостоять такого рода напастям и предубеждениям, иначе будешь просто маленькой сучкой-шлюхой».

Однако ЛЕДИ ПИНК знала, что любому новичку сперва нужно проявить себя. Граффити не для слабонервных. «Надо быть сильным, уметь доносить свою точку зрения, обладать стойкостью, стальными нервами. Нельзя истерить и просто убегать с криками. Необходимо проявлять характер. Если тебя схватят и начнут продавливать, лупить, подвесят вверх ногами и станут выкручивать яйца, удержишь ли ты рот на замке или запоешь и сдашь им всех своих друзей с телефонными номерами и всем, что им нужно? – объясняет она. – Это серьезная игра. Когда-то мы играли в стариков-разбойников, но это серьезное дерьмо».

Граффити, по словам ЛЕДИ ПИНК, – «искусство вне закона. Когда мы обучаем других граффити-райтеров, мы не готовим художников к выставкам в музеях. Мы натаскиваем преступников. Мы учим детишек брать жизнь в свои руки, идти и без всяких надежд рисовать на какой-нибудь стене или каком-нибудь поезде, это не даст им ничего, кроме славы среди других вандалов и преступников».

Весной 1973 года журналист Ричард Гольдштейн поднял тему граффити в знаменитой статье, заголовок которой красовался на обложке New York Magazine: «Может оказаться так, что детишки, которые рисуют граффити, – наиболее здоровые и уверенные в себе жители своих кварталов. Каждый из них должен „изобрести“ свою жизнь, растормошить свой язык и культуру, пересобрать и трансформировать их. В этом свирепом приложении энергии к стилю заключается секрет движения…» Согласно Гольдштейну, граффити стало «первой настоящей подростковой уличной культурой со времен пятидесятых» [6].

Нью-йоркские граффитчики удивительным образом высказались в свою защиту. «Если подобное искусство – преступление, – писали они, – да простит меня Бог» [7]. Граффити-райтеры присвоили себе современный символ эффективности и прогресса под видом правонарушения. В ежедневном распространении их мини-бунтов по всему городу власти видели партизанскую войну с устоями. И они были правы. Айвор Миллер писал, что движущиеся на север поезда некогда были символом свободы, но теперь в разлагающихся постиндустриальных городах вагоны метрополитена стали обозначать начало ежедневного круговорота отчуждающего труда. Киньонес рассказывал Миллеру: «Метро – это способ корпоративной Америки доставлять людей на работу. Оно используется как объект для транспортировки корпоративных клонов. Сами по себе поезда, выкрашенные в серебристо-синий, были клонами и были своего рода формами империализма и контроля, а мы взяли и полностью это поменяли» [8]. Художники заменили зацикленную логику поездки на метро своей собственной.

Ведущая роль имени в граффити метрополитена развилась в нечто поразительное благодаря таким новаторам, как ФЭЙЗ 2, РИФФ, ТРЕЙСИ 168 и БЛЕЙД, а затем благодаря другому поколению художников, среди которых были ДОНДИ, КЕЙЗ 2 и СИН. Невзрачные буквы обрели новые очертания, цвета, узоры, подчеркивания, объем, тени, стрелки. Имена надувались, приобретали гангстерскую стилистику, механизировались. Буквы рассекались, раздваивались, сливались, вздувались, изгибались, обрезались, крошились и распадались. Их дополняли падающие звезды, подтеки крови, энергетические поля, пиксели. Они летели на облаках, имитировали движение, дышали огнем, а также становились всё больше и больше. Постепенно расходясь от окон книзу и от одного окна к другому, к 1974 году эти произведения превратились в ослепительные тематические фрески, полностью покрывшие стены вагонов высотой в двенадцать и длиной в шестьдесят футов. Они навязывали себя, по словам Гольдштейна, по-крупному и всё более неизбежными способами [9]. Стиль здесь был проявлением конфронтации.

Политики и бюрократы невольно сыграли свою роль в развитии стиля. Первая крупная кампания против граффити началась в 1972 году. Однако присущий ему риск вместе с постоянными зачистками стали катализаторами инноваций и изобретательности; бесконечные смерти произведений породили бесконечные и еще более блистательные перерождения. Когда в ноябре 1973 года Управление городского транспорта Нью-Йорка завершило ремонт парка из шести тысяч восьмисот вагонов, художники ненадолго избавились от необходимости каждый раз перекрывать на изрисованном вагоне уже существующее произведение другого автора. Так наступил золотой век стиля [10].

Пространство на внешней части вагонов было ресурсом, ограниченным сложностью доступа, растущим бешеными темпами числом конкурирующих художников, а также риском получить проблемы с законом. Поэтому в самом начале развития граффити райтеры в мельчайших деталях проработали свою иерархию. Ты становился королем линии метро, если тебя невозможно было игнорировать: достигалось это либо через явную вездесущность, либо при помощи свирепой демонстрации стиля. Корявые граффити могли быть закрашены облачком, или же поверх них оставлял свой тег уже признанный райтер, вроде ХOТ 110. Мастера