Утопия в снегах. Социально-архитектурные эксперименты в Сибири, 1910–1930-е - Иван Атапин

Еще несколько взмахов экспресса, и мы в новом городе «Энергия», основанном на пустом месте. Здесь скрещиваются двадцать железнодорожных путей, идущих из Камчатки. Все ее сопки давно одеты стальными и асбестовыми кожухами, жар земли собирается, немедленно трансформируется и переводится в энергию. Камчатка, в которой нет ни одной квадратной версты без рельсовых путей, когда-то называлась кочегаркой мира: тогда здесь добывалось только тепло. Теперь «Энергия» переводит теплоту во все виды механической энергии.

Кто хочет видеть новые великаны строительного дела, кто хочет знать величие и мощь огня – пусть едет на Камчатку. Но туда же должен поехать всякий, кто заинтересуется новой битвой «Огня» с «Углем». Это к «Огню»-то подбирался конгресс Интернационала в Иркутске. И носятся слухи, что заправилы «Угля» экстренно установили высокие пенсии горнорабочим и шахтерам…

Между тем назревают новые битвы: по всему берегу Великого океана, по всей линии сопок, в Америке, в Китае, на Зондских островах началась постройка тепловых гигантов, и все они бросили вызов Камчатке.

А экспресс уже умчался от этой океанской драмы, взял курс на самый север и грезит новыми сказками.

Экспресс весь земной, весь человеческий. Он бурлит, он просит неслыханного стального топота, взмаха подземных кипящих морей, дыхания лавы.

Ох, он хочет прорезать всю землю, облить ее своим жарким дыханием, отдать ей всю огненную страсть свою; он хочет вселить в нее беса холода и беса жара и заставить их вечно биться; он хочет утопить человека в металле, расплавить маленькие души и сотворить одну большую; он хочет заразить камни человеческим говором, заставить мерзлую землю петь гимны огню. И потом все смешать, включить исполинские токи, дать волю неслыханному по безумству и отваге, и самому умчаться дальше.

Дальше! На самые рискованные зыби, на край, на дальний-дальний край!

Город Беринга.

Он знает только два лозунга: «К полюсу!» и «В Америку!» На его дне воздвигаются новые города. Открытые залежи угля на дне океана теперь пока брошены и забыты: ведь «Уголь» дрожит теперь за свою участь. Но зато воздвигнуты настоящие хрустальные дворцы из морского янтаря. Система ползущих кессонов давно уже позволила подобраться к Северному полюсу снизу, водным путем. А завод, работающий для полюса в Беринге, мечтает о том, чтобы согнать снега с полюса, изменить направление теплых течений в океанах и смягчить весь полярный климат. Теперь в Сибири много говорят о грядущей революции земледелия и садоводства, и на стороне Беринга стоят сельскохозяйственные кооперативы и «Энергия» Камчатки… Кооперативы говорят, что рабочий интернационал не вовремя стал шутить с «Огнем», величайшие мечты Беринга могут застыть… Завязывается новая социальная схватка.

Экспресс же хоронит, хоронит скорее полярные бури. Ему тесно. Он несется к закруглению высокой насыпи, как развернутое верхнее знамя, рокочет по рельсам, с бушующей стальной песней влетает на мост, с моста в морской тоннель – от Беринга в Аляску.

Постройка тоннеля стоила двух тысяч жизней: полтысячи погибло от полярных холодов и полторы пожрал океан в подводных работах. Победа индустрии заставила весь рабочий класс одеться в траур. Но теперь уже нет границ между Старым и Новым Светом. Тоннель стал символом рабочего единения.

Перед тоннелем у Беринга маяк. Экспресс мчится прямо на него. Гигант, превосходящий все высоты Земли и сделанный из бетона, металла, бумаги и льда, предохраненного от испарения. Маяк направил свои прожекторы на экспресс. Экспресс вольно купается в красных, синих и белых лучах полярного смельчака. Невольная дрожь охватывает пассажиров. Что будет? Кажется, что маяк все идет, все наступает к полюсу растущим памятником человеку, его движенью, его воле.

Мгновение – и экспресс в тоннеле. Тихий ровный свет, тихие тона красок… Но бурно и гулко дышат моторы, накачивающие воздух, и туннель дрожит, как стальной пульс в спящих океанских водах.

Полчаса – и Америка!..

Жизнь мелькает. Люди входят и выходят, умирают и родятся, расцветает, отцветает весна, гибнут и снова воскресают надежды.

Светлый экспресс летит. Его дорога бесконечна. Но и бесстрашие его безгранично. Порой он рушится с мостов в воду на всем ходу. Стоны, крики, смерти. Но снова из глубин бешено вырывается неугомонный поезд, дышит пламенем, поет сталью, колотит и режет камни, врывается прямо в утесы, сверлит их грудью.

Он весь изранен, он полон горя, но, железно-суровый, он скрыл, схоронил в своем пламенном сердце всю боль небывалой дороги… и поет, мятежный, он поет совсем не о былом, совсем не о тяжелых надрывных часах, а о грядущих, радостных подъемах и полных отваги и риска уклонах.

Дозоров [Гастев А. К.]. Экспресс (Сибирская фантазия) // Сибирские записки. 1916. № 1. С. 4

Мак

Строитель Новониколаевского метрополитена (1924)

Предположим, что нам было очень уютно…

Мы лежали друг против друга на почетном третьем этаже вагона III класса (по броне Томского губисполкома).

Во всяком случае, мой сосед, студент Томского технологического института, чувствует себя великолепно. Он едет в Москву.

– Зачем?

– Посмотреть.

Надеется провести в Москве 12 дней и посмотреть «все» новые постановки… имея 30 рублей в кармане.

Мой скептицизм насчет его финансов его только смешит.

– Что вы, кушать я могу и в Томске!.. В Москву я не кушать еду! Смотреть Москву еду…

Студент мой готовится стать инженером, бредит строительством. Он уверен, что ему придется строить рельсовый путь на <реку> Лену.

Пока он бьется над одним вопросом. Этот вопрос мучает его днем и ночью:

– На что мы должны ориентироваться: на небоскреб или город-сад?

– На изживание кубатуры, – откликается скептик из «бельэтажа» (средней полки).

Студент обижается и обрушивается так резко на оппонента, что проводник с блаженной улыбкой предвкушает скандал со штрафом.

– Вот вы, действительно, ничего лучшего кубатуры не достойны, – летит в направлении скептика.

И ко мне:

– Вот, товарищ, этот обыватель – характерен. Этот человек будет величайшим тормозом в нашем строительстве. Это – враг размаха! Это – враг прогресса! Этот тот советский Обломов, который ноет на всех перекрестках, что наше хозяйство медленно восстанавливается, но сам тормозит и будет тормозить строительство, сохраняя ученый вид знатока.

Бедный «Обломов» сче<л> за лучшее улыбнуться и горячо заинтересовался книжкой рассказов Генри.

Студент продолжал:

– У нас на строительном отделении[278] создались две партии: сторонники небоскребов и сторонники городов-садов. Есть и буфер. Это – те, кто считает, что в центре советского города должны быть небоскребы, а окраины должны быть сплошными городами-садами.

Студент уперся глазами – острыми, как циркуль, в окно и с волнением задушевно сказал:

– А я вот не знаю, к какой партии мне примкнуть… Во всяком случае, небоскребу принадлежит будущее.

В глазах мучительное раздумье.

– А все-таки, знаете, – нам сейчас не нужны