Утопия в снегах. Социально-архитектурные эксперименты в Сибири, 1910–1930-е - Иван Атапин

рельсов, разросся в город масла, хлеба, мяса. Его давно уже зовут «кухней мира». Курган – город крепкого и вольного сибирского народа, не знавшего крепостной неволи. Сибирский народ создал великий город своими кооперативами, которых тысяча, усилиями, которых миллион. В центре, на берегу реки – гордость Кургана – Народный дом. Он занимает четыре квартала. Здание выросло в десять этажей. Окна дома идут цельным непрерывным стеклом от крыши до самой земли, и дом кажется одновременно и тяжелым, и легким, как все великое. Надземную часть занимает кооперативный университет и кооперативные центры. Вниз под землю идут тоже десять этажей, где устроен целый город масляных погребов. На дворе знаменитая курганская маслодельня, работающая бездымными газовыми двигателями. Сепараторное отделение одето стеклянным футляром вышиною в двадцать сажен. По одному фасаду Народного дома проходит линия сибирской магистрали. Из вагона видна как на ладони вся чистота масляной работы. С воздушных экспрессов и платформ непрерывно делают снимки для реклам в «Народной газете». Газета – высшее создание сибирского гения. В ней нет ни одной бумажной клетки, которая не вышла бы из бумажного кооператива, в ней нет ни одной строчки, написанной и набранной не кооператором. На углу Народного дома высится редакционный маяк, на котором днем и ночью горит слово «Единение». Маяк виден на добрую сотню верст, и из Европы часто поднимаются на уральские хребты, чтобы любоваться курганским великаном.

От Кургана экспресс мчится по залитым солнцем пашням, где все лето бороздят и равняют поля стальные чудовища-машины. Необитаемая прежде степь и тундра стала житницей всего света. Всюду видна рука людей настоящего поколения. Ничто не говорит о прежних столетиях, о<б> их раздольных, но ленивых песнях, о<б> их сладостных, но пассивных молитвах. Вольные сибирские переселенцы создали новый тип селений, идущих прямыми линиями в два ряда домов на сотни верст, и из степей создали тысячеверстный хутор, прорезающий быстрыми, смелыми линиями Сибирь с юга на север и с запада на восток.

Экспресс быстро тормозит, но пассажирам кажется, что он врезался в ватные стены. Мелькает новый город с тысячью заводских труб, выпускающих вместо дыма только несгораемые газы. Это – Сталь-город, который когда-то звали Новониколаевском. Поезд прыгает: ему надо миновать сотни три стрелочных переводов. Стальные пути идут вправо и влево, к югу и к северу, и все направляются к Оби. Обь блещет и бьет своим полным валом, но берега ее стиснуты гранитом, набережные скованы сетью подъездных путей. По обеим сторонам идут сотни подвижных кранов. Они вытянули свои стальные плетеные кронштейны и даже тогда, когда замирают после тяжелых речных нагрузок, кажутся руками гигантов, наступающих друг на друга с одного берега на другой. Сверху виден лес мачт океанских судов, которые давно уже ходят по углубленному фарватеру Оби. Вот легкие пароходы компании «Барнаул – Канал», идущие от главных угольных центров Алтая к нефтяным районам Карских островов и Печоры, через полярный канал и железнодорожные линии от Обдорска. А вот грузные теплоходы компании «Сталь-город – Нарвик», рассекающие грозные бури и полярные льды океана.

Экспресс влетает на железнодорожный мост через Обь. Этот мост со своими крепкими дамбами, широкими и длинными пролетами и тяжелыми башнями – гордость сибирских строителей.

Не проходит минуты, чтобы по мосту не мелькнул поезд.

Вот самый Сталь-город – главный форт сибирской индустрии. Вечереет, и он встречает экспресс миллионом огней, то красных, что рвутся из окон тяжелой металлургии, то снежно-белых, как день, ровно идущих от механических заводов. В воздухе над городом целый гомон света и звука, это новая человеческая симфония огня и железа.

Заводы идут правильными рядами корпусов, кочегарки вытянулись прямыми линиями, это тысяча горящих бронированных сердец Стали-города, черные гиганты-трубы угрожают самому небу. Частные здания идут квадратными кварталами; их плоские крыши соединены в одну площадь и образуют роскошный зеленый сад.

И все эти заводы, дома, башни, цистерны, мосты, элеваторы, рыбные погреба – анонимны, у них нет названий, они принадлежат компаниям и синдикатам, у которых нет фамилий, голый капитал без лиц, без фигур.

Сталь-город зовут машиной Сибири. Оттуда идут водные и железные пути на восток, запад, север и юг. День и ночь идут грузы с орудиями земледелия на север, где земельная обработка уже подходит к семидесятому градусу, на запад и восток идут двигатели для маслодельных заводов, мельниц, консервных фабрик, а на юг к Алтаю – готовые части домен, краны, бурильные машины, трансформаторы.

От Стали-города до Алтая идет непрерывная промышленная стройка; она начинается заводскими трубами, идет через жилища рабочих, переходит в заводы-домны и кончается черными подземными городами-шахтами.

Но дальше, дальше по главной магистрали! Быстро минуем города без будущего. Они хотели быть острогами, но сами умерли, как необитаемые тюрьмы…

Красноярск!

Это мозг Сибири.

Только что закончен постройкой центральный сибирский музей, ставший целым ученым городом. Университет стоит рядом с музеем, кажется маленькой будочкой, но уже известен всему миру своими открытиями. Это здесь создалась новая геологическая теория, устанавливающая точный возраст образования земного шара; это здесь нашли способ рассматривать движения лавы в центре Земли; это здесь создали знаменитую лабораторию опытов с радием и открыли интернациональную клинику на двадцать тысяч человек. Но истинная научная гордость Красноярска – обсерватория и сейсмограф. Здесь записываются не только землетрясения, но <и> все движения подземных огненно-жидких и паровых образований, публикуются их точные фотографии и диаграммы; и в течение последних десяти лет не было ни одного землетрясения в мире, которое не было бы точно установлено во времени и пространстве и предсказано Красноярском.

А вот прямо перед экспрессом точно растет и летит прямо в небо блестяще-белый шпиль. Это дом международных научных конгрессов. Его фасад усеян флагами государств всего мира. Теперь там заседает конгресс по улучшению человеческого типа путем демонстративного полового подбора. Если нужно выразить научно-смелую идею, то всегда и всюду – в Европе и в Америке – говорят: «Это что-то… красноярское!»

Там, на Енисее, высится мачта, на которой гордая надпись: «Красноярск – морской порт», но за ней на башне дамбы другая надпись: «Красноярск – верфь мира!» На север от моста больше чем на десять верст суда, всё суда. А по берегам, точно скелеты допотопных ихтиозавров, высятся эллинги судостроительных заводов.

Экспресс, однако, мчится.

Иркутск!

Город транспортных сооружений, оптовой торговли, финансов, синдикатов, трестов, биржи.

Отсюда идут четыре магистрали: одна врезается в сердце Китая, прямо на Пекин, она давно уже вооружила трудолюбивых земледельцев резцом и зубилом; другая идет к Владивостоку, интернациональному порту, вся жизнь которого рвется через океан к Колорадо и Нью-Йорку; третья – на Амур, к его дивным виноградникам и садам; четвертая – к северу, на Якутск, к разбуженной полярной