Яшмовые сны - Антология

слагает стихи, искусно вышивает разные узоры – мне до нее далеко. Вчера она сложила стихи и захотела положить их на музыку. Я ведь когда-то изучала искусство благозвучий, вот вдова и попросила меня помочь дочери.

Чжоу заинтересовался стихами Фанцин, и Пэй продекламировала их ему:

Стал сад весною пенно-белым,

Все ароматом сладким дышит.

В притихшем доме опустелом

Лишь ветер занавесь колышет.

Вот утка в полумгле закатной

Одна на камне притулилась,

А стая в заводи прохладной

Купаться парами пустилась.

На дамбе дымка скрыла ивы

Как бы куском прозрачной ткани,

И их ветвистые извивы

Раскачиваются в тумане.

А девушка, из дома выйдя,

Облокотилась на перила.

Ее глаза глядят, не видя, —

Их грусть-тоска слезой укрыла.

Там ласточки зовут друг друга,

Тут соловей выводит трели —

В мой дом и сад, во всю округу

Пришла весна на самом деле.

Опять комунго взяла я в руки —

И снова песни зазвучали.

Кому откроют эти звуки

Всю глубину моей печали?

Чжоу был восхищен: в каждой строке этого произведения он ощущал незаурядный поэтический дар дочери первого министра. Однако, желая скрыть от Пэй свое впечатление, процедил небрежно:

– Такими вот незамысловатыми стишками худосочные девы из знатных семей изливают обычно по весне свое любовное томление. Нет, мне больше по душе поэмы стародавних поэтесс, вроде Су Жолань. И еще мне нравятся твои стихи, дорогая моя фея!

Да, он лгал Пэй. Лгал потому, что его любовь к ней таяла с каждым днем после того, как он увидел Фанцин. И хотя он продолжал ласково разговаривать с Пэй и улыбаться ей и делал вид, что рад ей, все его мысли были поглощены красавицей Фанцин…

Однажды вдова первого министра призвала к себе сына Гоина и сказала ему:

– Тебе уже двенадцать лет, а ты еще не начал учиться. Скоро ты станешь взрослым – как же будешь жить неучем? Слышала я, что господин Чжоу, муж Пэй Тао, силен в науках – ты должен отправиться к нему и поучиться у него.

В доме первого министра издавна было заведено, что дети не смеют ослушаться родителей, поэтому Гоин в тот же день взял книги и отправился к Чжоу. «Это мне на руку», – подумал Чжоу, но, чтобы не выдать себя, долго отказывался от предложения Гоина и только после настойчивых уговоров сделал вид, что нехотя согласился.

На одном из уроков, когда Пэй не было дома, он подбросил юноше такую мысль:

– Тебе, наверное, нелегко таскаться ко мне с книгами ежедневно. Вот если бы у вас в доме нашлась свободная комната для меня, мы могли бы заниматься там – и тебе удобнее, и мне сподручнее.

Гоин встал, поклонился дважды:

– Я не смел даже просить вас, учитель, хотя давно уже мечтал об этом!

Вернувшись домой, он рассказал матери о предложении Чжоу, и та с радостью дала свое согласие. На следующий день, видя, что Чжоу собирается уходить, Пэй забеспокоилась:

– Куда это вы? Почему оставляете меня одну?

Чжоу пришлось выдать себя за страстного книголюба.

– Понимаешь, у вдовы первого министра богатая библиотека, она ею очень дорожит и никому не разрешает выносить книги из дома. Если я буду заниматься там с Гоином, то смогу заодно прочитать много редких и ценных сочинений.

Обманутая Пэй поверила ему.

– Я счастлива, что вы у меня такой ученый!

С этого дня Чжоу поселился в доме вдовы. Первую половину суток он проводил в занятиях с Гоином, а вторую – в мечтах о Фанцин.

Дом первого министра отличался не только богатством, но и строгими порядками: все ворота тщательно запирались днем и ночью, слуги никого не впускали и не выпускали без разрешения хозяйки, а уж дочь свою вдова берегла пуще всех сокровищ. Прошло уже более десяти дней, но Чжоу так и не удалось ни разу увидеть Фанцин. Одолеваемый мрачными мыслями, слонялся он по своей комнате и думал: «Я переехал сюда лишь затем, чтобы завоевать сердце красавицы Фанцин. Скоро кончится весна, а я так и не нашел случая встретиться с ней. Неужели же так и буду сидеть да ждать, когда судьба смилуется надо мной? А не лучше ли дождаться темной ночи, перемахнуть через забор и попытать счастья? Ну а если не повезет – не убьют же меня!» И вот в одну из безлунных ночей, в кромешной тьме, перелез он через забор и прокрался к павильону, где жила дочь первого министра. Подошел к окну, отвел в сторону бисерную занавеску, заглянул внутрь: шелком обтянуты стены, ярко горит светильник, перед ним сидит Фанцин, тихо играет на комунго и что-то поет. Чжоу вслушался – то была любовная песня на мелодию Су Жолань:

Кто занавески тронул складку,

К окну приблизившись украдкой?

Кто, подойдя к окну украдкой,

Отвлек меня от грезы сладкой?

Иль ветерок из перелеска

Моей играет занавеской?

Очарованный ее пением, Чжоу прошептал – так, чтобы она услышала:

Не ветерок из перелеска

Твоей играет занавеской,

Но тот, кто нежной страсти полон,

Пришел; вели же, чтоб вошел он!

Фанцин сделала вид, что ничего не слышала, погасила светильник и легла в постель. Чжоу не колебался ни минуты: он вошел в комнату и лег с нею рядом.

Исполнилось его заветное желание! В томном изнеможении не заметил он, как наступило утро – лишь трели соловья вывели его из забытья. Он быстро оделся и вышел из комнаты: утренняя дымка окутала павильон, безлюдно вокруг. Фанцин проводила его, закрыла за ним ворота и сказала:

– Не приходите больше сюда – если люди узнают, нам обоим не поздоровится.

Чжоу едва не задохнулся от обиды и с трудом обрел дар речи:

– Как же так? Ночью ты меня любила, а утром – отвергаешь?

Фанцин улыбнулась лукаво:

– Не обижайтесь, я пошутила. Когда стемнеет, мы встретимся снова.

Чжоу вздохнул облегченно:

– Да будет так!

Чжоу ушел, а Фанцин вернулась в комнату и стала думать о своем будущем. На глаза ей попался лист бумаги, она протянула руку за кистью – и на листе появились строки:

Летний воздух, омывшись ливнем,