Яшмовые сны - Антология

Узнав об увлечении Чжоу дочерью первого министра, Пэй перестала говорить ему ласковые слова и только смотрела на него с укором. А сам Чжоу болезненно переживал разлуку с Фанцин, день и ночь думал о ней, худел, не вставал с постели. Однажды ему сообщили, что брат Фанцин, юный Гоин, заболел какой-то страшной болезнью и скоропостижно ушел из жизни. Он тотчас поднялся и отправился к вдове, чтобы выразить ей свое соболезнование.

После того как Чжоу покинул дом ее матери, Фанцин занемогла, заперлась в своем павильоне и не показывалась на глаза родным. В день погребения брата она с трудом поднялась с постели, надела белые траурные одежды и стала ждать любимого. Чжоу выразил вдове сочувствие по поводу кончины Гоина, бросил мимолетный, полный любви взгляд на Фанцин и ушел, удрученный. По дороге он все время оборачивался, надеясь, что Фанцин выбежит за ним, но ее не было нигде.

Пэй тяжело переживала измену Чжоу. Вскоре она тяжело заболела и слегла. Чувствуя, что ей уже не оправиться от болезни, она однажды встала перед Чжоу на колени, словно прощалась с ним навсегда, заплакала горько и проговорила:

– Благодарю вас, добрый мой господин, за то, что вы осчастливили своей любовью меня, ничтожную простолюдинку. Жаль только: недолгую любовь накуковала нам кукушка и предсказала долгую разлуку – не могу я с этим смириться. Но что поделать, кончились для меня дни и ночи сладких свиданий, ни к чему мне теперь красивые наряды, музыка и стихи! Когда перестанет биться мое любящее сердце, возьмите себе в жены Фанцин и будьте с ней счастливы до гробовой доски. А мои останки заройте у дороги, по которой вы ко мне ходили, – и тогда мне, мертвой, будет казаться, что я еще жива!

Так сказала она – и потеряла сознание. Потом пришла в себя, открыла глаза и прошептала:

– Господин мой! Муж мой! Берегите себя, берегите…

Это были ее последние слова – уста ее умолкли навсегда.

Горю Чжоу не было предела, слезы душили его. Он похоронил Пэй возле дороги, как она и завещала. На похоронах он произнес прощальную речь – вот что он сказал:

– В такой-то день такой-то луны такого-то года Чжоу Гуй, он же поэт Мэйчуань, приносит в жертву душе Пэй Тао плоды банановой пальмы. О дорогая Пэй! Ты была прекрасна телом и чиста душой, у тебя был добрый нрав и скромные манеры, ты светилась, как луна, и благоухала, как цветок. Когда ты танцевала под музыку к поэме «Улица под ивами», ты напоминала трепещущую на ветру шелковую ленту, вышитую красивыми узорами, ты казалась орхидеей, омытой росой в долине. Твой поэтический дар превзошел талант Су Жолань, твое обаяние затмило красоту Цзя Юньхуа. Ты принадлежала к сословию девушек из Зеленого терема, но осталась целомудренной и не запятнала честь предков, – я же, недостойный, уподобился сережке ивы, носимой ветрами, или ряске, плывущей по течению. Помнишь: мы связали друг друга узами любви, поклялись не забывать друг друга? Ярко светит луна над твоей могилой, ночь тиха, весна благоухает в нашем саду – и я непрестанно думаю о тебе, твое лицо по-прежнему стоит передо мной, твой голос все еще звучит в моих ушах. Увы, уж не порадоваться нам с тобой прозрачному вину, не насладиться звуками флейты: все изменилось, все стало иным, былые радости сменились горем. Рассеялись, как облака, счастливые грезы, прошла любовь, как благотворный дождь. Я открываю глаза – и не вижу тебя перед собой, я вслушиваюсь – и не слышу твоего голоса. Шелка еще хранят аромат твоего тела, но уже пылится беззвучный комунго – некому играть на нем. Помутнело небо, потускнели горы и реки, в груди моей бесконечная тоска. Ты ушла навек – кому мне теперь довериться? Отныне я поплыву по жизни один-одинешенек, а море безбрежно, берег суров… Никогда больше я тебя не увижу! Снова приплывут белые облака к горе, снова река выплеснет на берег зеленые волны, но ничто уже не порадует меня, потому что больше никогда я тебя не увижу! Я приношу жертвы твоей душе – это вино и эти плоды, и я говорю, я умоляю: прими эти приношения! Прими, прекрасная душа!

Чжоу повернулся к служанкам Пэй и продолжал:

– Оставляю на ваше попечение дом вашей госпожи – сохраните в нем все как есть, а я скоро вернусь и увезу вас отсюда.

Служанки плакали навзрыд и причитали:

– Барышня любила нас, как родных, и мы почитали ее и верно ей служили. Горе наше безутешно, негде нам теперь преклонить голову, негде найти утешение. Кто приютит нас, обездоленных? Только на вас мы и надеемся, добрый господин!

Слезы нескончаемым потоком лились по их щекам.

Чжоу утешил их, сел в лодку и взялся за весла. Тоска сжала ему сердце. Он бросил взгляд на берег – и понял, что никуда не сможет уехать отсюда.

Вечером он отправился к арочному мосту, чтобы хоть издали взглянуть на дом Фанцин. В доме зажглись светильники, засветились окна с бисерными занавесками. Он стоял и думал, что, наверное, уже не увидит Фанцин, что оборвалась их любовь, и в голове его сами собой стали складываться стихи о бесконечной тоске:

Ива тонкие ветви покрыла

Пеленою тумана.

Я подумал: весна наступила,

Не заметил обмана.

Шелк на окнах висел пеленою,

А за нею я видел

Ту, с которой связавшись судьбою, —

Обогрел ли? обидел?

Свет луны, одиноко горящий.

На окошке – лампада.

Может, в лодке за тучей летящей

Мне отправиться надо?

Всю ночь он провел в раздумьях. Уехать отсюда? Но это значит – навеки расстаться с Фанцин. Остаться? Но где преклонить голову – ведь Пэй Тао и Гоина уже нет в живых? Мысли мешались, сердце разрывалось от боли. Едва настало утро, он сел в лодку и решительно взмахнул веслами. Вот проплыли мимо дом Фанцин, могила Пэй Тао, вот осталась позади гора у излучины реки, и вот все, что осталось позади, растаяло в утреннем тумане…

Среди родственников Чжоу по материнской линии самым богатым был Чжан из города Хучжоу – к нему и отправился он. Чжан тепло принял его, окружил заботой и вниманием, и Чжоу понемногу стал приходить в себя после всех потрясений, выпавших на его долю. Тем временем снова наступила весна, все чаще стали одолевать его воспоминания, все чаще тосковал он