Дан- футболист. Привет Европа - Алексей Лапышев

И сомневаться тут не надо

Они способны все решать.

Глава 11

А вот и Керчь, древняя Керчь

Керчь встретила их так, как умеют встречать только очень старые города, давно переставшие кому-то что-то доказывать. Не шумом, не суетой, не попыткой понравиться с первого взгляда. Она просто стояла на своем месте — у воды, у ветра, у солнца, на пересечении дорог, эпох и морей — и словно говорила: хотите, смотрите; не хотите, все равно никуда от меня не денетесь.

Яхта пришла утром, когда воздух уже прогрелся, но еще не стал ленивым. Море светилось ровным летним блеском, чайки вели себя нагло, как местные завсегдатаи, а на причале было то особенное курортно-портовое движение, в котором никто вроде бы никуда не спешит, но все постоянно чем-то заняты.

Дан первым соскочил на берег, потянулся и посмотрел по сторонам так, словно примерял город на себя. За ним сошли девушки — и причал немедленно стал красивее, чем был минуту назад. Это заметили все. Даже суровый капитан Игорь Сергеевич, человек, который умел смотреть на шторм с выражением «ну и что ты мне сделаешь», при виде этой пестрой, сияющей компании чуть заметно усмехнулся и велел мотористу проверить снасти, будто именно снасти были главным источником беспокойства.

— Ну что, — сказал Дан, оглядывая своих спутниц, — пойдем смотреть древности. Надо же мне соответствовать. Я человек почти исторический, значит и гулять должен по местам с репутацией.

— У тебя не репутация, — заметила Лена. — У тебя уже фольклор.

— Это еще лучше, — не смутился Дан. — История — это то, что в учебниках. А фольклор — это то, что люди пересказывают с удовольствием.

— И с недоверием, — добавила Наташа.

— Зависть — тоже форма признания, — важно ответил он.

Оля только покачала головой, но уже улыбалась. С Даном невозможно было долго держать серьезное лицо. Он даже утро превращал в маленькое представление, причем не специально — просто так был устроен. В нем все время что-то искрило: мысль, шутка, энергия, желание двигаться дальше, смотреть, трогать, жить.

Керчь ему понравилась сразу. Не как туристу нравится красивый вид, а как человеку, который чувствует место. Здесь было что-то очень правильное — грубоватое, выветренное, честное. Камень, лестницы, старые стены, подъемы, спуски, запах моря, рыбы, пыли, солнца. Город словно не пытался скрыть свой возраст. Наоборот, носил его как орден.

Они пошли вверх по улице, потом еще выше, туда, где город начинал раскрываться слоями — старое под новым, новое на старом, и все вместе удивительно живое. Дан время от времени останавливался, смотрел на развалины, на камень, на арки, на обломки какого-то давно ушедшего мира и молчал. Для него это было редкое состояние, поэтому девушки переглядывались с легким интересом.

— О чем задумался? — спросила Несса, подходя к нему ближе.

— О наглости времени, — ответил он. — Представляешь, тут кто-то жил две тысячи лет назад, строил, любил, торговал, ругался, считал себя очень важным. А потом пришли другие. Потом еще. Потом еще. И вот мы идем, глазеем, обсуждаем, где пообедать.

— Ты хочешь сказать, что все тленно? — с наигранной тревогой спросила Маша.

— Нет, — сказал Дан. — Я хочу сказать, что обедать все равно надо. Это единственная цивилизационная константа.

Маша фыркнула.

— Вот теперь я узнаю нашего философа.

Они поднялись еще выше. Отсюда город, вода и дальние линии берега соединялись в одну широкую картину, от которой хотелось дышать глубже. Где-то там сходились Азов и Черное море, и в этом чувствовалось что-то почти символическое: разные воды, разные ветра, разные дороги, а пространство одно. Дан стоял, прищурившись, ловил лицом ветер и испытывал то знакомое чувство, которое приходило к нему иногда на больших пространствах — на стадионе перед матчем, на берегу перед отплытием, в городе, где все только начинается. Чувство пути. Не просто дороги из точки в точку, а движения по собственной траектории, которую уже не отменить.

Наташа, заметив, как он замолчал, тихо взяла его под руку.

— Красиво? — спросила она.

— Очень, — сказал он. — Здесь хорошо понимаешь, что мир большой. И что в нем еще много чего можно успеть.

— Например?

— Например, сначала погулять. Потом поесть. Потом купить вам что-нибудь на рынке. Потом искупаться. Потом обязательно найти мяч и устроить безобразие.

— А если безобразие найдет тебя раньше? — поинтересовалась Лена.

— Тогда я его возглавлю, — серьезно ответил Дан.

Это было настолько похоже на правду, что все рассмеялись.

Они долго ходили по городу. Не спешили, сворачивали туда, куда хотелось, задерживались у старых стен, у смотровых площадок, у переулков, где тень еще держалась за камень, хотя день уже уверенно вступал в свои права. Дан слушал уличный шум, чужие разговоры, иногда цеплял взглядом чьи-то лица и почти машинально отмечал походку, характер, настроение. Привычка спортсмена, привыкшего читать соперника за доли секунды, давно распространилась на весь мир. Он и город ощущал так же — не глазами туриста, а как игру, в которую надо быстро вникнуть.

К полудню стало ясно, что древность древностью, а организм требует более ощутимых впечатлений, чем эллинистическое наследие.

— Все, — объявил Дан. — Я человек сильный, волевой и почти великий, но спорить с голодом считаю дурным тоном. Идем искать местное кафе. Настоящее. Чтобы было вкусно, шумно и с характером.

— А если с характером только хозяин? — спросила Оля.

— Лишь бы не кусался, — сказал Дан. — Остальное переживем.

Кафе нашлось почти само. Небольшое, прохладное внутри, с белеными стенами, тяжелыми деревянными столами и тем самым уютом, который не придумывают дизайнеры, а создают годы, жара, хорошие кастрюли и правильные хозяйки. Здесь все было чуть вперемешку: на стене висела тарелка с греческим орнаментом, рядом — что-то крымско-татарское, из кухни пахло так, что национальные границы теряли значение уже на первом вдохе.

Их появление произвело ожидаемый эффект. Пять девушек и один высокий парень, которого многие уже знали в лицо — даже если не были футбольными болельщиками, — это не тот случай, когда можно спокойно продолжать жевать и делать вид, будто ничего особенного не происходит.

Хозяин, полный, усатый и добродушный мужчина лет пятидесяти, вышел к ним сам.

— Проходите, дорогие, проходите, — сказал он с тем южным радушием, где гостеприимство и любопытство идут