Будетлянин науки. Воспоминания, письма, статьи, стихи, проза - Роман Осипович Якобсон

«Причины денежного характера». Неужели нельзя чего наскрести от продажи Володиных книг, рукописи и хоть сотни экземпляров моей книги (в самом крайнем случае хоть по 1½ франка, если нельзя дороже)? Неужели приезд дня на три, иначе говоря, только билет et retour так невыносимо дороги? Прости, но тут что-то не то.

Ты по-старому – подразнить конфеткой, но в этот раз мы не держали пари. Впрочем, ни в этом письме, ни в последующих больше просить не буду. Вольному воля. Или Ты – невольная?

Что и как с Тобой в Париже, мне из Твоих последних писем малопонятно. Что-то пишеш про «не свои деньги» и т. п. Парафразируя Володю:

Если такая западная культура,

Мне наплевать на всякий Запад1.

Если мне сейчас кто говорит или пишет о деньгах, решающих в важных вопросах, позорно вмешивающихся в жизнь, деньгах, от которых зависит, меня буквально всего передёргивает. Вчера, получив Твоё письмо, так озлился, что пошёл прогулял добрую половину всего, что было. Разумеется, не умно, и сейчас на мели. Какой м.б. вопрос о выделении из предполагаемой получки для Лили, Володи. Разумеется, выдели, что надо. Ты недоумевает, как они расселились, Лиле Володя давно надоел, он превратился в такого истового мещанского мужа, который

В ней не три листа, как писал Тебе, а 5, т. е. около 80 страниц. жену кормит – откармливает[13]. Разумеется, было не по Диле. Кончилось бесконечными ссорами: Лиля готова была к каждой ерунде придраться (прошлым летом)2. Я с Володей сильно сдружился, и она потому и меня (по воровскому выраж.) «пришила». Отношения наши испортились. Впрочем, собственно не ссорились, но помирились, и горячо, только в этом году. Впрочем, думаю, сейчас я опять по многим причинам в немилости. У Лили неминуемо apres le beau temps дождик. Что пишет ещё о себе, Осе, Володе? К осени 19 г. разъехались, Володя поселился со мной дверь в дверь3, а зимой разошлись. Володя как-то осел было, а потом стал чуточку прежний до-Лилин, немного апаш, кажется, и сейчас буянит.

Но ходит к Брикам по-старому, по-питерски, почти каждодневно. Всего не упишеш, а вкратце, разумеется, не то получается. Кстати, знаеш, что к Брикам вхож стал и свой человек – Станя4. Сперва Лиля была против, потом напротив. Я с ним несколько сдружился, он очень умный, но совсем не такой, каким Ты рассказывала. Лиля (между нами) сильно постарела (не только внешне). Это её сильно мучит, но сейчас, т. е., точней, когда уезжал, она уже нашла свой новый стиль, что ли, – romans discrets не нарушающие «порядка». Одно время она была так против Володи, что не могла слышать про искусство, говорить без «зверской» злобы о художниках, фантазировать о «людях дела». Нравится и сейчас до чрезвычайности; ехала зимой в Питер с одним человеком, которому кружила голову. На обоих пришлась одна лавка, легли голова к ногам, и тот «впился ей в ноги». В Питере бегал за ней, кк полоумный. Назад, ей не сказав, взял полукупэ (целое). Зашла, ей это сильно не нравилось. Вдруг просовывается в дверь голова Бор. Кушнера5 (верно, помниш? Кстати, с ним тоже сильно сдружился): «К Вам можно, а то я в коридоре?». Лиля рада. Того посылает на верхнюю лавку. Ложится с Кушнером. Темно, сбрасывает ботинки, Кушн. впивается в ноги. Правда, новелла. Ну, сплетен довольно, и так Лиля меня дразнит сплетником. Если нетрудно, разузнай, пожалуйста, можно ли в Париже достать и за какую цену «Evangile de Reims» изд. Leger6. Если не дороже 50 франков, купи и пришли, я деньги переведу. А ещё, будь любезна, пришли De Saussure, Cours de Linguistique (это недорого стоит). Насчёт духов Лиле. Я ей весной покупал в Москве Ориган де Коти за 8 тыс. руб., т. е. дешевле, чем в Париже. Но теперь, может, в М. и нету.

Роман

Если исчезну с Твоего парижского горизонта внезапно, кк появился, не поминай лихом, дорогая Элечка. С Новым годом.

Если для Парижа лучше на хорошей бумаге книжку, напиши, допечатаю на хорошей. Вообще насчёт книжки ответь, дорогая, поскорей. Прости, что тороплю.

Получил письмецо от М-Пе Даш8, она, оказывается, в Берлине. Если хочеш, сообщу адрес.

Нов. адрес: Praha, Vinohrady Nerudova ulice, № 7, byt

18. Эльзе Триоле

[Прага, 7 янв. 1921 г.]

Элечка ненаглядная,

не то 13, не то 12 лет назад в этот самый день – 25 дек. по старому стилю мы с Тобой танцовали венгерку в Литературно-художественном Кружке1. Когда один, невольно Рождество становится днями воспоминаний, календарные числа, которые ощущаеш. Ровно 4 года назад в этот самый день я строчил Тебе в Петроград «отчаянное» письмо. И ещё одно воспоминание – одно из многих, с Рождеством не связано, Ты мне сказала – «ты от меня никогда не уйдеш». А только что, четверть часа назад, сказала мне певучая барышня: «Мы близкие, а Ты словно чужой». – «Да, ч-у-ж-ой.» На днях получил одновременно письмо от чужой жены, где пишет: моё Тебя утешило, и другое – от чужой невесты. Пишет: «До того Ваше чудное письмо пришлось мне по сердцу, хотелось Вас поцеловать. Спасибо, дорогой друг. Сколько радости дают мне Ваши строки». А мне нет радости. Многие (по старому правописанию и многия) рады мне дать радость, а для меня весь свет делится на две неравных половины: меньшая – другие, которые мне радости дать не могут, и Ты, которой бы каждая минута должна быть в праздник, и я бы об этот праздник свечечку зажёг, а у Тебя вместо этого хнычья жизнь. Элечка, не слова, – чего бы ни сделал, чтоб не было этой хнычьей жизни. Голова работает, но не могу только работать, когда один и праздники, вот и Ты ведь пишет – хочется кутнуть, ну и прокутнул всё и сел на мель; одна надежда, что продам достаточное количество своей допечатывающейся книжонки. Помоги в этом направлении. Если у Тебя нет и не было денег, отчего тогда, когда я на этом настаивал, не телеграфировала: шли? Мы бы свиделись. Куда поеду – к Осе или в Болгарию к Трубецкому, от которого получил интересное письмо2, или ещё куда, – не знаю, но знаю – скоро тронусь. Пишет – не уезжай. Получать от Тебя письма, писать Тебе, чертовски умненькой, – большой праздник, но не могу для праздника здесь осесть. Если иное, если я Тебе могу понадобиться, если чем-нибудь хоть малость помоч могу, пиши