Будетлянин науки. Воспоминания, письма, статьи, стихи, проза - Роман Осипович Якобсон

И потому я так долго не мог написать Тебе. Хочется, чтоб понимала, что действительно болит сердце и печёнка, а не так, что стал человек в позу болящего печенью и цитирует. Ужасно хочу избавить Тебя от литературного Leber’a.

Элечка милая, надоело всё. Надоели литераторы и литература. Надоело, что Витя хочет нас с Тобой инсценировать, а себе взять на драму корреспондентский билет, если не удастся заделаться актёром на вторые роли. Может быть, я в него зря вгрызаюсь, но мне сейчас громадного усилия стоит не вгрызаться во всех встречных и поперечных и не выть потом благим матом, что меня обидели. Эля, я так устал и такая сумятица в голове, что если распуститься и раз завыть, то уж остановиться не смогу. Ужасно глупо, что мыслительный аппарат хорошо работает, но впустую и без пафоса. Придумываю поводы обижаться и устраиваю бой быков.

Эля, насчёт «не судьба» – глупость.

Эля, пиши.

Я силён, а когда отдышусь, опять буду делать хорошие работы, куда-куда лучше, чем делал, буду зверем веселее, чем прежде. А за Тебя счастлив, и вся эта болезнь была литературный миф. Будь здорова. Ужасно много сочинительства – и болезнь, и Витя. Нет никакого бульона, а только Эльза и Рома.

Твой вопрос: Соня?

У Сони своя, домашняя грамматика. Когда ей первокласснице задал учитель написать на доске пример существительного муж. рода, она написала: кысъ.

Обычно т. н. нелитературные люди оказываются на проверку людьми дурной литературы. А у Сони нет скверной литературной традиции. У неё домашняя литература, грамматика, арифметика. Она дальше единицы не считает. Эля, свидимся.

Роман

22. Эльзе Триоле

[Прага,] 27 марта [1923 г.]

Эля,

письмо к Тебе уже много дней лежит запертым в ящике. Не отправлял и не писал вообще из какого-то оцепенения.

Из кушнеровских набожных речей о Тебе старался вычитать тебя, счистив легенду. Я, может быть, в письме несправедлив к Вите, но мне не нравятся его новейшие аттракционы («Смейся, паяц» на джаз-банде). Кушнер сердится, что я не романтик. Я написал бы Тебе «не езди в Париж», если б имел на это хоть немного права. Ты мне последние ночи снилась с ужасающим правдоподобием, «до остроты локтя, до жилки ноги»1. Было в речи и в жесте много таких подробностей, которые я наяву давно позабыл. Раз был во сне рядом с Тобой Витя, я по нем<у> ударил, и он рассыпался, оказавшись гипсовым. И гипсовая голова отвалилась с большим правдоподобием. Наутро, когда я просыпался, Соня говорила мне, что я никогда не ласкал её, как в эту ноч <sic>, во сне. Я себя чувствую перед ней в этих случаях гнусным жуликом. И сейчас, когда пишу Тебе это, ощущение кражи и обмана. Кушнер говорит, что я – деловой человек.

27. III

Рома

23. Эльзе Триоле

[Прага,] 26 дек. [1923 г.]

Элечка, любимая сестрёнка,

недавно познакомился с одной чешской дамой, которая ужасно Тебя напоминает внешностью и манерами. Только хотел ей рассказать про это, а она мне говорит: «Вы до смешного похожи на одного человека, которого я очень любила». Теперь ужасно забавно читать чешское издание Эльзы.

Элечка милая, не сердись, что не писал. Я совершенно зверски занят на службе, выколачиваю деньгу, а службу в марте брошу (это строго конфиденциально, и Брикам не говори). Мне до <того> надоело заниматься не своим делом, что по вечерам плакать хочется.

Вести из Москвы очень невесёлые. Витя делает игрушки и рисует рекламы. С ним не переписываюсь1.

В Праге перебывало за это время много берлинцев – Горький, Ходасевич, Эренбург, Шарик2. С Ходасевичем мы выпивали, он неглуп и приятен в обществе3. Рассказал он мне между прочим (без всяких вопросов и рассказов с моей стороны) своё недоразумение с Витей. Он сказал в Саарове у Горького: «У Вити вкус красноармейца, и женщины у него должны быть красноармейские. Встреча с Эльзой – это для него встреча с дамой в шляпке, в которую красноармеец влюбляется по контрасту». Всё остальное, по его словам, присочинено.

Мне долгое время после приезда из Берлина4 снилось, будто встречаюсь с собой5 и вдруг под разными мотивировками нас разъединяют. Это превратилось в целый цикл авантюрных снов, от которых просыпался с головной болью. В последний раз в Берлине после того, как вечер кончился очередным «перфектным парадоксом», j’etais tout a fait abruti и ни слова не понял из всего, о чём мы в прощальные встречи говорили. Только отчётливо помню, как Ты надевала чулки. Очень хотел бы с Тобой встретиться, но только без отпевания, как в последние разы, и без прощальных поцелуев, совершенно à lа вынос. С Соней жили en bons camarades, теперь она в Москве, и мне очень скучно.

Не сердись, Элечка, ни на письмо, ни на меня, я сейчас весь поглощён усилием, как бы не увязнуть в хнычьей жизни.

Пиши о себе подробно, больше не буду так долго молчать, я Твоим письмам страшно радуюсь.

Между прочим, подумываю, не перебраться ли к середине 1924 г. в Париж. В Праге немного надоело, Берлина не люблю, а в Москве сейчас очень нудно.

Пришли поскорей рукопись6 в мой домашний адрес: Praha VII. Belskeho tf. 16.

Твой Рома

С Новым годом, с новыми планами.

III. Статьи

Футуризм

В XX столетии живопись впервые последовательно порывает с тенденциями наивного реализма. В XIX столетии картина обязывается передать перцепцию, художник – раб рутины, опыт житейский и научный сознательно игнорируется им. Как будто то, что мы знаем о предмете, – само по себе, а содержание представления предметов – само по себе, независимо. Как будто только с одной стороны, только с одной точки зрения мы знаем предмет, будто, видя <лоб>, забыли, что есть затылок, словно затылок – другое полушарие Луны, неведомое и невиданное. Подобно тому, как в старых романах события нам даны постольку, поскольку они известны герою. Есть попытки усугубления точек зрения на предмет и в старой живописи, оправданные отражением пейзажа или тела в воде либо зеркале. Сравните также приём древнерусской живописи изображать лицо дважды, трижды, в смежных моментах действия, но лишь кубизм канонизовал множественность точек зрения.

Деформация осуществлялась в прежней живописи в незначительных размерах, так, напр., терпелась гипербола, или деформация оправдывалась применением юмористическим (карикатура), орнаментальным (напр., тератология) или, наконец, данными самой натуры, напр., светотенью. Предопределённая актами Сезанна,