Будетлянин науки. Воспоминания, письма, статьи, стихи, проза - Роман Осипович Якобсон

Кстати – о политических группировках. Характерная страница – белогвардейская травля против нового искусства. Такова статья маститого Репина на столбцах берлинской русской газетки «Время» (за февр. 11 с. г.) «Пролетарское искусство». Вся статья с начала до конца – беззастенчивая ругань: «бессмысленные рабьи потуги», «безличные каракули», «праздный хлам хулиганства», «чушь», «гнусные разухабистости большевиков», «разжиревший, т. е. наевший шею Гамзей, отделившись от стаи, объедается с толстыми курдюками, сидящими на матери родине и выматывающими из неё междупочечный сок, и, заслонившись от упоения заморскими винами буржуев, этот хищник пустится, наконец, в пляс, прижимая свой толстый бумажник фальшивых бесценностей! Что может быть отвратительней, когда его даже прошибёт слеза умиления своей сытостью… Тьфу. Гадость! Ну какое искусство выдавит из своей утробы этот хряк-кнур» и т. д.6

Мимоходом исследователи нового искусства касаются и вопросов «художественной политики». Если нам мало дела, говорит Даублер, вешают ли частные лица скверные картины в своих комнатах, или расставляют дрянные мраморные изделия, то иначе обстоит с архитектурой. Здесь со стороны государства необходим определённый отбор, определённое давление. Но в области остальных искусств вопрос о художественной политике государства на очереди. Так, в рижской газете «Сегодня» помещена статья Симакова «Худож. политика». Автор полагает, что в демократическом государстве «единственной здоровой базой для художественного развития должно явиться частное меценатство». Но тут же он вынужден признаться, что на последних латвийских худож. выставках «почти единственным покупателем явилось министерство иностранных дел». А если покупает, если поощряет государство, то – что покупать и поощрять? Ибо всё покупать и поощрять нельзя. И вот практически возникают недоразумения: «много нашумевшие юные художники-экспрессионисты даже получили бесплатно под мастерские обширные помещения бывшей Рижской художественной школы, реквизированные военным ведомством у города. Когда прежний городской голова выразился в том смысле, что школьные помещения нужны городу для более насущных надобностей, чем поощрение начинающих и очень спорного достоинства художников, он подвергся упрёкам в мракобесии и некулькурности»7.

Меньше материала в моём распоряжении – что делается в художественной жизни государств Антанты. Франция доживает кубизм, ставший широко популярным. Левеет критика, левеют правые художники, левые приобретают имена. Большую роль в живописной жизни Франции играет Ларионов, здравствующий вопреки московским сплетям, и Гончарова. В Италии футуризм за время войны прочно утвердился, приобрёл огромную популярность, «wurde zur Macht», как говорит Даублер. Из футуристических живописцев наиболее известен в Италии Карра. Но итальянский футуризм почти не развивался за последние годы как художественное течение, приобретая всё более и более значение публицистическое. Маринетти выпустил книгу «La revolution futuriste», являющую фантастическую мешанину гипершовинизма и революционного максимализма, наивного национализма и лозунгов8. В последнее время выделяется крайняя левая группа итальянских футуристов-коммунистов, наиболее радикальная и в своих эстетических лозунгах9. В 1916–1917 гг. футуризм проник в Америку и увлёк передовые интеллигентские круги, студенчество и т. д.

Дада

Dada ne signifie rien (Dada 3,1918)

Dilettanten, erhebt euch gegen die Kunst

(Плакат на выставке дада в Берлине, в июне 1920 г.)

В дни малых дет и устойчивых ценностей общественное мышление подчиняется законам колокольного патриотизма. Как для ребёнка мир кончается детской, а всё, что вне, мыслится по аналогии, так мещанин все города оценивает в сопоставлении с родным, а граждане высшего порядка если не иногороднее, то всё чужестранное кладут на домашнее прокрустово ложе, танцуют от печки туземной культуры. Родной мирок и «переводимые» на свой диалект малопонятные варвары – такова обычная схема. Не потому ли революционны матросы, что у них нет этой самой «печки», нет очага, домка и они всюду равно chez soi? Ограниченности в пространстве соответствует ограниченность во времени; прошлое нормально рисуется рядом метафор, для которых материал – настоящее. Но сейчас, несмотря на то, что визами, валютами, кордонами всех сортов Европа обращена во множество обособленных точек, – пространство сокращается гигантскими шагами – радио, беспроволочный телефон, аэро. Пусть книги и картины не переходят сегодня, осаждённые шовинизмом и валютой, государственных границ. Но сегодня вопросы, решаемые где-нибудь в Версале1, – шкурны для силезского рабочего, и если растёт цена на хлеб – голодный горожанин «ощущает» мировую политику. Аргумент к земляку теряет убедительность. Быта не осталось, плачут даже юмористы[14]. Ценности не котируются.

Что соответствует этой «раскачке» в научной жизни? На смену науке «тысяча первого примера», неизбежной в дни, когда формула «так было, так будет»2 царила, когда завтра обязывалось походить на сегодня, а порядочный человек – иметь chez soi., наступает наука относительности. Вчера для физика если уже не наша Земля, то наше пространство, наше время были единственны и навязывались всем мирам, теперь они объявляются частным случаем. От старой физики не остаётся следа, у старых физиков остаётся 3 аргумента: «жид», «большевик», «противоречит здравому смыслу»3.

Большой историк Шпенглер в громкой книге «Закат Запада» (Мюнхен, 1920)4 говорит: истории как науки не было и не могло быть, и прежде всего не было сознания пропорций. Так, негр делит мир на свой посёлок и «остальное» – и месяц ему меньше заслоняющей тучи. По Шпенглеру, когда Кант философствует о нормах, он уверен в действительности своих положений для людей всех времён и народов, но он не высказывает этого, потому что для него и его читателей это само собой разумеется. А между тем устанавливаемые им нормы обязательны только для западного мышления.

Характерно – лет десять назад Виктор Хлебников писал: «Кант, думая установить границы человеческого разума, определил границы ума немецкого. Небольшая рассеяность учёного»5. Шпенглер сравнивает свою строгорелятивистскую систему с открытием Коперника. Правильней было бы сопоставление с Эйнштейном; коперниковой системе скорей соответствует переход от истории христианства к истории человечества. Книга Шпенглера вызвала шум в печати. «Фоссише Цейтунг» вывела: «Ах, релятивизм! Зачем говорить печальные вещи!» Вышла в свет объёмистая отповедь, нашедшая верное противодействие против системы Шпенглера. Отповедь эта раздалась с церковной паперти. Это не личная блажь – сила Ватикана растёт. Давно у папы не было столько нунциев. Недаром недавно французское правительство, ликуя, что наконец-то Франция отделалась от революционной славы, спешило подчеркнуть свою богобоязненность.

Во всех областях науки – тот же разгром, отказ от местной точки зрения и новые головокружительные перспективы. Азбучные предпосылки, недавно незыблемые, ясно обнаруживают свой временный характер. Так, Бухарин в своей «Экономике переходного периода» вскрывает обессмысление марксовых понятий «ценность», «товар» и т. п. в применении к нашему времени, их спаянность с определёнными, выкристаллизовавшимися формами, их частность6.

Сюда же – эстетика футуризма, заказывающая писать красоту и искусство с