Будетлянин науки. Воспоминания, письма, статьи, стихи, проза - Роман Осипович Якобсон

Самые буквы Твоего письма словно выкрикивают крючками: а ну вас всех, и буквы, и людей, и себя самоё. Элечка, зачем Ты боль берёш, ростиш и ростиш её?3 Где Твоя исключительная живучесть бывалых дней?

Целую руку

Твой Рома.

19. Эльзе Триоле

[Прага,] 25 янв. 1921 г.

Дорогая Элечка, пишу второпях. Отчего безмолвствует? Лиля-Ося здоровы (сведения от 5 января).

Шлю первенца1, напиши впечатленье. Другой экземпляр забрось Поволоцкому2 с требованьем возможно быстрого ответа – прислать ли? сколько? почём (хорошо бы 3–4 франка)? Если хочет, пусть возьмёт и для Лондона, или же снесись, родная, с Лондоном сама. Прости, что тревожу, м. б., Тебе сейчас не до меня и не до всего этого, но сижу без фартинга, а мне сейчас деньги нужны – перво-наперво, чтоб располагать собой. Количество экземпляров, коль возможно, телеграфируй: Praha Vinohrady. Nerudova 7. Jakobson.

Роман

25. I.21

20. Эльзе Триоле

[Прага,] 24 янв. [1923 г.]

Элика дорогая, читаю Твоё письмо и радуюсь, потому что вся Элечка в этом письме – умная, близкая, чуткая. Радуюсь, несмотря на увольнительные слова и несмотря на жёсткие фразы («другого emploi не выдерживает»… о половиках полезных, чтоб вытирать ноги, и т. п.). И в этих жёстких фразах узнаю московскую, наступающую на ногу Эльзу. Я не верю этим словам, как не верю, да и Ты, Элечка, не вериш, не вериш, не вериш, чтобы мы когда-то друг другу стали не нужны. Сам чорт верёвочкой связал, это – из Твоего давнишнего письма. И мне никогда не убедить ни Тебя, ни себя, ни Соню1, что я её так же люблю, как Тебя. Когда я вспоминаю о встрече у Тебя2, мне нелепо странно – я до того поглупел от счастья, что снова узнаю свою прежнюю Эльзу – до того, что не умел ни спрашивать (а были наготове вагоны самонужнейших вопросов), ни рассказывать (а стояли наготове экстренные поезда неотложных рассказов), ни целовать. А сейчас, когда пишу Тебе, снова не до вопросов и рассказов, а только губы дёргает, и упрямая, упрямая мысль: хочу Эльзу. Сейчас другой мысли нет, сейчас другой и к другой любви не знаю. По-твоему – эта вечная невозможность сулит рай, но, Элик, мне нет дела, что это, а просто, если хочеш меня понять сейчас, знать доподлинно – чего хочу, представь себе в самой упрямой роминой-разроминой интонации одно слово: Элечку. Эля, Ты каждый день бывает с Витей3, он неверно научил Тебя, что такое – оксюморон, ну вот – так я не хочу оксюморона, не хочу, чтоб Ты была самой близкой на расстоянии восьми часов езды. Эля, мы увидимся. Перечитываю Твоё письмо и словно слышу, как бренчит, запираясь, ключами, словно вышла на лестницу проводить меня и ещё улыбается приветливо, но уже знаю – через минуту дверь захлопнется и останусь рогожкой перед дверью. Элик, не будь со мной гордой, это всё равно, что спать в корсете. Так, может быть, всё-таки дверь и захлопнулась, – на этот случай читай нижеследующее:

Когда я в Москве дневал у Тебя, я забыл адрес университета. Поэтому моя филологическая школа – Пятницкая, Голиковский пер.4 Я Тобою шлифован, Эльза. Но не хочу быть многообещающим учёным, не хочу писать «талантливые наброски», не хочу, чтобы мне было стыдно, когда меня хвалят. А сейчас стыдно, п. ч. я делаю до позора не то, что следует, и когда Ты вскользь, Элечка, упрекала меня за это в письмах, Ты была умна и права. Я никак не могу выкинуть из жизни мелочи и пустяки ради главного и живу пустяками. Ты мне этого Твоего упорства в достижении цели не успела передать. И живу как-то ужасно изо дня в день, и вечерами, если не целуюсь, так волком вою. А могла быть жизнь такая содержательная, интересная. Это опять цитата – из Твоего дневника5. Я всё это страшно бестолково пишу, я не умею писать «сентиментальных воспоминаний»6. Но если поняла, что мне у Б-ков не по себе и никчемно, то и это авось поймёш.

Соня упрямо хочет ехать (не рассказывай об этом). Вещи у нас в комнате не на местах.

Буду, если будет малейшая возможность, скоро в Берлине. Мысль о том, что можеш опять исчезнуть, приводит меня в отчаянье. Это тоже цитата из Твоих писем. Ты для меня никогда не потеряеш очарования, даже в худшем случае – даже если сойдётся с Витей.

Твой Роман

Напиши по адресу: Praha Zizkova ul. Vila Tereza Zastupitelstvi RSFSR

24 янв.

Я писал Тебе 24-ого, от того же дня и Твоё письмо. Не посылал Тебе письма, п.ч. только сегодня – получив с опозданием Твоё письмо – узнал Твой адрес, а на Витю писать не хотел. Я хотел в эту пятницу приехать в Берлин, но это абсолютно невозможно. Любимая Элечка, приезжай в Прагу, выслана Вите виза, так вот вместе и приезжайте. Ни сластей, ни печёнки, ничего не надо – надо, чтобы Эля приехала, чуть не написал – вернулась в Прагу. Элик, всё будет хорошо, только приезжай. Если не приедеш, и я, и Ты (обязательно и Ты) об этом жизнь пожалеем.

Рома

Эльза, приезжай. Без «сострадательности», всё равно уже «дома» нет.

21. Эльзе Триоле

[Прага,] 11 марта [1923 г.]

Элечка, Ты мне в Москве показывала письма к Тебе, чьи – забыл, и говорила: вот человек, который умеет писать красивые письма. Ты это с укоризною мне говорила, и я до плача завидовал этому человеку, который красиво пишет и поэтому Тебе, конечно, нравится. После я сам научился писать красивые письма и «быть приятным в обществе» (Твоё другое требование). А сейчас я больше всего в мире ненавижу эти самые красивые письма и эту приятность. Мне бы одного хотелось – написать Тебе совсем не литературно, просто непечатное письмо, такое письмо, чтоб нельзя было подложить копировку и нести копию издателю. Я не хочу «уплотнять жизни», как говорят знакомые, и писать письма Тебе для издателя, как делают это знакомые. Ты мне не литературный мотив и не поэтическая героиня1.

Когда М-Пе Даш привела меня лет пятнадцать назад к Тебе, я после говорил: «Мы очень приятно провели время, и она так литературно говорит. – Я Эльзе сказал (про что, не помню) – „большой, как Коломенская верста“, а она отвечала – „большой, как Сухарева башня“». Элечка,