Бюро Туполева. Бомбардировщики, авиалайнеры, люди - Валентин Константинович Мзареулов

Командировка, о которой не говорили

Н.Д. Архангельская

1937 год. Сомнений не было: беда!

Н.Д. Архангельская – работала в ЦАГИ (1925–1929) и секретарем А.Н. Туполева (1936–1937) в бытность его главным инженером и заместителем начальника Главного управления авиационной промышленности Наркомтяжпрома СССР

1937 год… Уже почти два года я работаю секретарем главного инженера Главного управления авиационной промышленности Андрея Николаевича Туполева. ГУАП помещался тогда в Китайском проезде, в доме № 7, а начальником его был Михаил Моисеевич Каганович, впоследствии ставший первым наркомом авиационной промышленности.

Позади остались легендарные перелеты Чкалова и Громова через Северный полюс, дни напряженного труда, дни триумфа. Но штаб перелетов существовал: Антонов и Анищенков заканчивали свою работу по подведению их итогов. Находился он рядом с секретариатом А.Н. Туполева.

Наступил октябрь. В один из дней звонит мне домой по телефону Юлия Николаевна Туполева, говорит, что заболел скарлатиной их сын Алеша, и просит нас с Александром Александровичем, если это возможно, на время болезни сына приютить у себя Андрея Николаевича, чтобы тот не заразился. Я, конечно, дала согласие, и Андрей Николаевич переехал к нам (Большой Власьевский, 12, квартира 2). Мы постарались устроить его поудобней и поместили в столовой на диване, который существует и поныне и который до сих пор называют в память об этом времени «туполевским».

И вот пришло 21 октября – день, который я буду помнить до конца жизни. Работать мне надо было в вечернюю смену, т. е. с 17 часов и допоздна. Вечером Андрей Николаевич должен был принять участие в правительственном заседании, а я – подобрать ему необходимые документы. Он уехал в семь вечера…

Вскоре по кремлевскому телефону раздался звонок. Подхожу. Спрашивают: «Где Туполев?» Отвечаю: «Уехал в правительство на заседание». На это мне говорят: «В первый раз, кажется, Туполев не опаздывает, да вот заседание-то отменено». Еще через некоторое время опять раздается звонок по «кремлевке». На этот раз – М.М. Каганович из Наркомата: «А где Андрей Николаевич?» Я отвечаю: «Уехал на заседание в правительство, а оно, оказывается, отменено». Каганович просит, когда вернется Андрей Николаевич, позвонить ему.

Проходит час, другой, а Андрей Николаевич все не появляется и не дает о себе знать… Я почему-то начинаю сильно нервничать, не могу представить себе, куда он исчез, и у меня все валится из рук. Решаюсь зайти в штаб перелетов, делюсь своим беспокойством, меня успокаивают… Иду снова к себе. Проходит еще какое-то время, минуты для меня превращаются в часы, вдруг резко и широко распахивается дверь из коридора в секретариат и входит Андрей Николаевич. Нет, не один: за ним двое мужчин в сапогах и в штатской одежде. Все трое молча проходят в кабинет и плотно закрывают дверь. Меня как молнией пронзило: я мгновенно поняла, что произошло, но не хотелось верить в это ужасное… Я встала, вошла в кабинет. Андрей Николаевич стоял в торце длинного стола для заседаний, покрытого зеленым сукном, без пальто, руки его держали лацканы пиджака. Впечатление было такое, что он начинал снимать с себя пиджак. Вероятно, эти люди обыскивали его… «Андрей Николаевич, Михаил Моисеевич просил Вас позвонить…» «Вход воспрещен», – прервал меня один из мужчин. Я вынуждена была выйти. Сомнений не было: беда! Тогда уже началась волна арестов.

Решила позвонить домой Александру Александровичу – все ли в порядке с ним? Но телефон был отключен. Что делать? Несправедливость, совершающаяся на твоих глазах, невозможность ничего изменить, полная собственная беспомощность угнетали меня. Человека, который так много трудился, который буквально жил работой и успел столько сделать, – и вдруг арестовывают… Невероятно!

Из кабинета вышел один из этих в штатском. Велел отпереть дверку деревянной подставки личного сейфа Андрея Николаевича. Там лежали цветные карандаши и ручки, которые были присланы ему нашим посольством из Парижа и которыми он любил пользоваться. Я, возмущенная, промаршировала туда и обратно, почти ничего не соображая и не видя.

Сколько прошло еще времени – не знаю… Снова открылась дверь кабинета, один из пришедших людей попросил бечевку, дверь закрылась. Через несколько минут дверь распахнулась и вышел Андрей Николаевич в пальто, грустно улыбнулся, а за ним почти вплотную – эти двое с перевязанными документами в руках. И увели его…

Что делать? Как быть? Куда кинуться? Через секунду я уже звонила по кремлевскому телефону М.М. Кагановичу: «Михаил Моисеевич, говорит Архангельская. Михаил Моисеевич, я очень прошу Вас срочно приехать сюда. Андрея Николаевича нет, его увели, приходили двое и увели…» Язык не поворачивался сказать «арестовали». «Еду», – сказал он. Приехал, расспросил меня подробно о случившемся. Помрачнел. И уехал. Обессиленная, поехала домой и я. Александр Александрович был дома, он очень тяжело перенес мой рассказ и крайне болезненно переживал арест Андрея Николаевича и других товарищей, которых арестовали позже.

…Встретилась с Андреем Николаевичем я не скоро. Шел уже 1941 год. Полыхала война. Ровно через месяц после ее начала, 22 июля, нам позвонила Юлия Николаевна Туполева и сказала, чтобы мы вечером пришли к ней – будет Андрей Николаевич. Воображаете, как мы обрадовались! Оказывается, его выпустили из заключения и он с семьей на другой день утром должен был уехать в Омск, чтобы там работать на заводе вместе с другими товарищами, которых постигла подобная же тяжелая участь.

С того памятного недоброй памятью дня – 21 октября 1937 года – прошло ровно три года и девять месяцев…

Л.Л.Кербер

«Шарашка»

Л.Л.Кербер – доктор технических наук, член бригады А.Н.Туполева в ЦКБ-29, заместитель генерального конструктора ОКБ Туполева по оборудованию (1952–1966)

Несмотря на все драконовские меры, принятые администрацией для изоляции заключённых, и в 1937 году и в 1938 по коридорам и камерам Таганской областной, Бутырской центральной, Лефортовской военной, Московской городской на ул. Матросская Тишина, Новинской женской, Краснопресненской пересыльной, Внутренней областной на Лубянке 2, Внутренней областной на Лубянке 14, районной в Филях, Московского областного НКВД в Суханове, бывшей колонии НКВД в Болшево и многих других, менее известных тюрем Москвы, минуя охрану, замки, намордники[22] и двери, упорно ползли слухи о закрытых конструкторских бюро, в которых заключённые работали над военными и промышленными проблемами.

Слухи ползли, клубились, обрастали вымышленными подробностями, но никогда реально попавшими в эти шараги[23] людьми не подтверждались, ибо обратно в тюрьму они оттуда не возвращались.

Каждую ночь лязгали замки камер, открывались двери, шёпотом вызывались арестованные с вещами, во дворах урчали моторы «чёрных воронов»,