Медоед 12 - Макс Гудвин

так, как будто я вода. Могу проникнуть в самые узкие щели, могу намочить любую вещь, попавшуюся на своём пути. Могу капать в точку и дробить камни. И ничто меня не может остановить. А оказалось, что у меня дома не всё хорошо. Возможно, давно. Возможно, я всё это время заблуждался, и выживал, и побеждал как будто зря…

— И с этим, док, ничего нельзя поделать, — дополнил я. — Я выбрал ту девушку, что бы там про неё ни говорили СиСР. Просто я не знаю, кто бы мог выдержать это всё.

— Вячеслав, — произнёс он тихо, — вы сейчас сказали очень важную вещь: «Я не знаю, кто бы мог выдержать это всё». И знаете, вы абсолютно правы.

Он снял очки, протёр кончики глаз пальцами, словно всё это касалось и его лично тоже.

— Вы имеете право ощущать то, что ощущаете, и она, так как она человек, на которого влияют гормональные перепады, тоже вправе ощущать то, что ощущает. Ваша совместная история ещё не дописана. Вам надо сейчас пройти все оставшиеся стадии, по возможности проскочить гнев, торг и депрессию, потому что по-настоящему у вас всё хорошо. И иногда действительно нужно побыть на расстоянии.

— У меня нет стадии гнева, торга и депрессии, — произнёс я.

— Значит, вы ещё на стадии отрицания проблемы. Ваша непроговорённая боль позволила вам подставиться под пули, а ваш гнев привёл вас к решению взорвать Жнеца прямо в корпусе отеля ОЗЛ. Вспомните, почему вы победили ложного Медоеда? Он был отравлен завистью к вам и ко всему миру, потому что у вас было всё то, чего он лишился. Вы захватили живым столь опасного врага, который был равен вам по силе и выучке, но позволили совершить несколько грубейших ошибок после того дрона в окно квартиры. Именно потому вам назначена терапия. Вы слишком сильны, чтобы оставлять вашу душу на растерзание вашим внутренним демонам. Демонов, конечно же, кавычу.

— Хорошо, какие мои действия должны быть, чтобы я в вашем тесте получил положительную оценку? — спросил я.

— Нет оценок, Вячеслав. Есть зачёт или незачёт. Мне сказали, что вы подхватили весьма неприятную особенность — вечность. Значит, наша с вами терапия может длиться как минимум мою осознанную жизнь.

— Почему вы сказали, что особенность неприятная? — спросил я.

— А вы смотрели фильм «Время»?

— Нет, — покачал я головой.

— Когда времени много, перестаёшь его ценить и рано или поздно теряешь смысл в самой жизни. Насколько я знаю, не существует вечных старше пятисот лет. Почему, спросите вы у меня? Они осознанно выходят на дуэль и дают себя убить, потому что не могут принять себя в слишком быстро меняющемся мире. Это как русская рулетка, в которую вы, Вячеслав, больше никогда не сыграете с теми же ощущениями. В первые сто лет вы попробуете всё в этой вашей вечности, и вскоре она начнёт вас давить.

— Какой же выход? — спросил я.

— Выход? — переспросил Вайнштейн, словно не расслышал. — Выход — найти что-то, что будет выше самой вашей жизни: служение Родине, Роду, получение Нобелевской премии, спасение человечества от всех болезней. Что-нибудь, что больше вас самого. И уж тем более больше, чем супруга, которая решила временно дистанцироваться, пускай и не совсем правильными словами.

— Я вас понял, — произнёс я.

И тут в голове зазвенело — где-то совсем близко был другой вечный. И жизнь, какая бы она теперь ни была, продолжалась…

Глава 13

Клинковая терапия

— Ну и чудесно, — произнёс доктор Вайнштейн. — Смотрите, я вам дам задание: вам надо вести дневник своего эмоционального состояния, записывать, что чувствуете в моменте тех или иных событий. И наша с вами следующая встреча, я думаю… что сегодня у нас сейчас? Четверг? Давайте в воскресенье?

— Принято. До выходного и спасибо, — попрощался я.

— На здоровье! А к оперативной деятельности я попрошу вас пока не привлекать, — выдал он и прервал видеотрансляцию.

— Тиммейт, записывай мою первую эмоцию. Ощущаю негодование на грани раздражения. Причина: доктор Вайнштейн лучше бы попросил моих врагов не предпринимать ничего на территории России.

— Доктор уже прописал тебе иглоукалывания? — спросил у меня Тиммейт.

— Скажи-ка мне, дружочек, кто сейчас подошёл к отелю? — игнорировал я его тупой вопрос.

— А, это Епифан. Стоит в холле, оглядывается, платочком проверяет запылённость пустующей стойки смотрителя отеля.

— А Ястреб где у нас? — спросил я, вставая со стула.

— Ястреб проводит осмотр комнат подземного этажа.

— Понял, — ответил я и, подпоясав простынь портупеей с мечом, просто пошёл наверх. Тут в комнате не было даже тапочек, и потому я сунул ноги в кроссовки, чтобы не ходить по бетону и плитке босиком.

Епифан стоял в холле и смотрел на свои золотые часы марки «Ракета». У его ног лежала большая сумка.

— Я Кузнецов… — начал я, поднимаясь наверх.

— Не стоит, полное приветствие нужно лишь при первой встрече, — перебил меня Епифан Андреевич.

— Уже шесть? — спросил я.

— Торопитесь стать умелым фехтовальщиком? — вопросом на вопрос ответил Епифан.

— Я вообще не понимаю, зачем мне это.

— Ну, Медоед Игоревич, даже если вы не собираетесь принимать дуэль, может возникнуть две ситуации. Например, когда кто-нибудь, кто знаком с эдиктом, убьёт всё, что вам дорого.

— Тогда я разорву его на куски голыми руками, — выдал я.

— И погибнете от Эдикта.

— Зачем мне жить, если всё, что я имел, уничтожено?

— Месть? Допустим, вы убили того самого злодея. А как же все те, кто его взрастил, кто дал ему оружие и привёз к вам? Уверяю вас, там есть кого убивать. И второй случай — когда у вас бой с тем, кто отрицает Эдикт, а достать его нет возможности ничем, кроме меча.

— Зыбкие аргументы какие-то у вас. Епифан Андреевич, пойдёмте, я вам вашу комнату покажу.

— Пойдёмте, — согласился он и подошёл ко мне.

А я обратив взор на его большую сумку у порога и спросил:

— Ваши вещи?

— Да, пожалуйста, доставьте их в мою комнату тоже, — попросил он.

— У нас тут самообслуживание как-то, — пожал я плечами и дополнил: — С 1917-го года.

— О, я помню этот год. Казалось