Правила волшебной кухни 4 - Олег Сапфир

Шастая туда-сюда обратно по Дорсодуро, мне уже давно примелькался сиротский приют. Располагался он где-то на полпути между «Мариной» и пекарней синьоры Паолы, и именно туда я и направился. Не учёл лишь то, что у него, оказывается, очень странные часы посещения — с полудня до двух.

На всякий случай я подёргал дверную ручку в виде львиной головы, постучался, не дождался ответа и присел на ближайшую лавочку. С лавочки открывался чудесный вид на канал, и даже внешне она была похожа на мою медитативную лавочку рядом с рестораном, но всё равно… не то. Не так спокойно, что ли?

Затем в какой-то момент двери старого палаццо распахнулись, и на крыльцо вышел высокий мужчина с очень строгим и при этом очень умным лицом.

— Добрый день, синьор!

— Мы закрыты для посещений, — отрезал мужчина, прикуривая сигарету.

— А вы, простите, кто?

— Я директор этого заведения, Витторио Сальваторе, — голос у мужчины был неторопливый и обволакивающий.

— Раз вы директор, может сделаете для меня исключение? — спросил я, улыбаясь как можно дружелюбней. — Меня зовут Артуро Маринари, я владею парочкой заведений тут, неподалёку.

Ответом мне стал долгий, изучающий и самую малость лукавый взгляд.

— Синьор Маринари, — наконец сказал Витторио и затянулся так вкусно, насколько это слово вообще может быть применимо к сигарете. — Буду честен. Вы не производите впечатление человека, который хотел бы взять себе воспитанника. Вам самому немного лет, насколько я могу посудить. Так что… дайте-ка угадаю. Вы хотите взять себе подмастерье?

— Подмастерье?

Мужчина улыбнулся, а после в формате досужей лекции рассказал о том, что в Венеции существует старинная традиция — брать себе подмастерье из детского дома. Воспитанник в таком случае будет жить вместе с наставником (под присмотром опеки, конечно же), постигать азы профессии, посильно помогать в работе и упорхнёт, как только достигнет совершеннолетия. Или не упорхнёт…

— Смотря какие между ним и наставником сложились отношения, — закончил Витторио, затем элегантно затушил сигарету о подошву начищенных до блеска туфель, и одним щелчком отправил бычок в урну, которая стояла от нас метрах, не соврать, в пяти.

— Интересно, — сказал я. — Однако вы сами заметили, что мне мало лет. А потому и знаний у меня не сказать, чтобы достаточно, чтобы кому-то их передавать.

— Тогда зачем же вы здесь, синьор Маринари?

— Я хотел бы сделать пожертвование.

— Вот так просто? — Витторио нахмурился и ещё раз смерил меня взглядом. — Опять-таки боюсь ошибиться, но вы же не местный.

А я врать не стал. Сказал, что это действительно так, но пожертвование я сделать хочу всё равно.

— Город принял меня, город кормит меня и даёт мне возможность работать. Почему я в ответ не могу помочь тем, кто живёт в этом городе?

Синьор директор слушал меня не перебивая. Чувствовалось, что за этим его спокойствием стоит вовсе не безразличие, а огромная житейская мудрость. Ещё и глаза эти его… обычно «тонуть в глазах» — это красивая аллегория влюблённого парня по отношению к красивой девушке, но тут других слов просто не подобрать. Глядя в Витторио в глаза, мне казалось, что этот человек прожил уже как минимум двадцать жизней.

— Вы правы, синьор Маринари, — сказал он. — Я был несколько тороплив в своих суждениях. Прошу вас, пройдёмте внутрь, и я угощу вас кофе.

— Так может… я просто оставлю вам пожертвование и всё?

— Не спешите, синьор Маринари, — ответил директор, уже увлекая меня за собой в приют. — Зачем это? Жизнь штука скоротечная, и если всё время куда-то спешить, можно пропустить самое главное…

Р-р-раз, и мы уже у него в кабинете. Витторио заваривает кофе, а я сижу напротив раскрытого настежь окна, и мне прямо в лицо бьют лучи солнца. В этих же самых лучах кружится растревоженная пыль, а настенные часы тикают так медленно, как будто стрелки увязли в патоке.

— … вот вы сейчас, наверное, думаете о делах, — продолжил Витторио. — О поставках, о гостях, о сегодняшнем вечере и о завтрашнем дне. А о настоящем вы думаете? О том, что прямо сейчас, в это самое мгновение, сидите в старом палаццо и смотрите в окно? Разве это не стоит того, чтобы остановиться и прочувствовать момент сполна? Прошу…

Это синьор директор вручил мне чашечку кофе, а затем присел напротив.

— Знаете, чем дети отличаются от взрослых? — спросил он, устроившись поудобнее, и сам же ответил: — Умением жить здесь и сейчас. Ребёнок не думает о том, что будет, ему важен именно этот конкретный момент — игра, солнце, вкус мороженного. А взрослые тем временем постоянно куда-то бегут. Бегут, бегут, а потом в старости оглядываются назад и понимают, что они, в сущности, вовсе и не жили. Готовились жить, хотели жить, создавали условия для жизни, но… не срослось. Не повторяйте эту ошибку, синьор Маринари. Иногда нужно просто остановиться и выпить кофе.

Я кивнул, потому что… ну а что к этому ещё добавить? Да и оспаривать никакого желания. Дальше мы ещё немного поговорили о жизни, о Венеции, о детях и самую малость о том, кто я такой. Витторио вскользь поинтересовался откуда у меня деньги, но быстро понял, что эту тему поднимать я не хочу, и не стал настаивать.

Но действительно! Откуда деньги? Как бы забавно это не прозвучало, деньги взялись из вазы. Ровно девяносто процентов из того, что принесли вчера в «Марину» гости поминок, прямо сейчас лежало в небольшом мешочке у меня в рюкзаке. То есть… это были не ТЕ САМЫЕ деньги, поскольку высыпать на благотворительность мелочишку выглядит, на мой скромный взгляд, по-свински. Монетки мелкого номинала я оставил на размен и сдачу для всех моих заведений, а в приют принёс что-то посолидней.

Так вот… девяносто процентов. А оставшиеся десять процентов я высыпал в сундук — тот самый, с пустой бутылкой. Эти деньги будут первым взносом на оплату долга перед маркизом, ведь их уже действительно пора хотя бы начать собирать. Такая вот «десятина» наоборот, да.

Ну а за сами поминки мне и так уже вполне честно заплатили. Зарабатывать сверх меры на смерти и горе, пускай даже на таком знаковом и торжественном, мне казалось неправильным. Так что пусть будет так.

Допив кофе, я расстегнул рюкзак и передал Витторио мешочек. Останавливать меня он даже не подумал — взял, взвесил его на руке, сказал: