Ангел в доме. Жизнь одного викторианского мифа - Нина Ауэрбах

Во втором мы уже вернулись от избранности «нас» в уютную анонимность:

Непохожие на нас,

Бедолаги Бил и Басс [149].

Если верить современникам, это амбивалентное приношение – слабый отголосок царственного отличия реальных Доротеи Бил и Фрэнсис Басс. Несмотря на весь аскетизм, как публичные фигуры они не имели никакого отношения к дисциплине самоуничижения, которой подвергла себя Кристина Россетти, напротив, они торжественно шествовали по своим школам и школьным советам, располагая единоличной властью королев. Они обе быстро постарели и обе стали похожи, по мнению наблюдателей, на королеву Викторию[150]. Царственность, которую они так естественно приобрели, и благоговейное уважение, которое так легко завоевали, напоминают о том, что в жизни и литературе викторианской эпохи старая дева имела авторитет, ничуть не умаляемый тем, что о нем практически никогда не говорилось открыто.

По иронии судьбы, королева Виктория, это олицетворение семейного счастья и упрямая противница женской независимости, невольно отбрасывала тень своей ауры на всех одиноких женщин. Ее долгое и раннее вдовство, заслонившее память о ее браке, ее неумолимо расширяющаяся фигура и соразмерно расширяющаяся империя, ее долгожительство, поглотившее поколения мужчин и исторических потрясений, придавали жизням одиноких женщин эпический размах[151]. В героической жизни Флоренс Найтингейл и мифе, который она мгновенно создала, присутствует символическая прямота твердой и зачастую одинокой преданности Королевы всем ее самым радикальным кампаниям. Обе не желали быть феминистками, обе считали, что трудятся на благо мужчин и при их посредничестве, однако их биографии преобразовали викторианский миф о женственности, в особенности когда речь заходила об одиноких женщинах, наделенных властью.

В своем комментарии к собственной деятельности Флоренс Найтингейл никогда не упускала случая подчеркнуть мистические переклички между своей судьбой и судьбой ее Королевы. Когда умер Сидни Герберт, изнуренный болезнью, она выстроила собственное «вдовство» по образцу вдовства королевы Виктории; в 1887 году юбилей Виктории удачно увековечил ее собственные «пятьдесят лет служения»[152]. Придав вылепившей себя Флоренс Найтингейл царственные черты, королева Виктория оказалась в хорошей компании. Иисус Христос и Жанна Д’Арк были главными образцами, вдохновлявшими Найтингейл. В свой день рождения она написала: «Сегодня мне исполнилось тридцать – возраст, когда Христос начал свою миссию», а еще более характерную запись в дневнике, сделанную в 1852 году под Новый год, отличает эпический язык, обычно предназначавшийся мужчинам: «Все мои поклонники женаты… а я стою и передо мной простирается весь мир… В этом году случилось огненное крещение»[153]. Подобно Джордж Элиот, описывавшей свое пребывание в роли старой девы в категориях демонизма, Найтингейл заимствует у Мильтона описание счастливого падения в новые пространства. Но поскольку эта метафора героической судьбы слишком напоминает пуританское наказание, она уравновешивает ее более современным героическим мифом о «бафометическом огненном крещении» Тейфельсдрека из Sartor Resartus Карлейля. Откровенно маскулинные эпопеи Мильтона и Карлейля смело разграбляются ради создания этой женщины-героини. В старой деве, как ее представляет Флоренс Найтингейл, нет ни капли сентиментального пафоса в силу ее неослабевающей борьбы с тиранической мелочностью семьи. Найтингейл презирала феминистский коллективизм, идентифицируясь с армиями раненых солдат, но прославление ею старых дев – самый откровенный вызов, брошенный викторианской семье. Язык власти, который она выбирает, сближает ее автопортрет не с благодушным викторианским образом «Леди со светильником», а с иконоборческим описанием неотразимой аморальной силы, которой управляет «ее Демон». В самоапологии этой старой девы, чье состояние – одновременно высвобождение из оберегающей благодати и радикально новое посвящение, героическая женщина описывается языком, отвоеванным у мужчин, просто неспособных ее себе вообразить.

Биографы и автобиографы, не столь именитые и откровенные, как Флоренс Найтингейл, разделяли ее версию о героическом характере жизни одинокой женщины. Элизабет Миссинг Сьюэлл написала автобиографию, изданную в частном порядке, где уделила так много благоговейного внимания своей жизни в семье и так мало независимым достижениям (она была основательницей школы на острове Уайт), что ее современник мог лишь недоуменно отметить: «Может ли автор автобиографии в одно и то же время принижать себя и быть тщеславным?»[154] Автобиографический роман Сьюэлл «Опыт жизни» отмечен тем же конфликтом между преклонением перед семьей и идеей экзальтированной независимости, однако в нем присутствует вдохновляющая властная фигура тетушки Сары. Она поднимает семью до своего духовного уровня и посвящает юную рассказчицу Салли в традиции героического сестринства: «Следуя своим равномерным курсом, [тетушка Сара] жила гораздо серьезнее и с гораздо более высокой целью, чем сотни тех, кого предлагали восхищению света в качестве героинь стойкости и энергии»[155]. И для Салли, и для автора тетушка Сара – особое существо, «которое можно представить вдохновляющим солдата своим мужеством»[156], романтическая фигура, чаемое преображенное «я» и, наконец, хотя она и велит женщинам подчиняться – «Не пытайся быть мужчиной, когда ты всего лишь женщина, и не пытайся проповедовать, когда призвана лишь практиковать»[157], – единственное священное божество в этом романе. Сьюэлл была непоколебимым ортодоксом в религии и политической теории. И тем не менее ее автобиографическое воображение породило старую деву масштабов столь же героических, силы столь же священной, что и созданная Флоренс Найтингейл.

Для некоторых авторов автобиографий жизнь старой девы приобретала величие, выходящее за рамки ее обычной деятельности, поскольку она могла свободно слиться со своей эпохой. Когда феминистка Элизабет С. Халдейн пишет о Джордж Элиот, она определяет центральную идею собственной автобиографии: «Ибо женщины, как правило, находятся под гораздо более сильным влиянием своего времени, чем мужчины. Женщины с самого детства приучались – и приучаются – уважать его и его следствия»[158]. В собственных мемуарах Халдейн еще настойчивее отождествляет свою одинокую жизнь с социальными изменениями: «…эта книга показывает с одной особой точки зрения, как мир двигался своей дорогой и как женщина переходила от ограничений одного века к интересам другого. Она также может продемонстрировать, что у женщины может быть совершено счастливая и наполненная жизнь, даже если она лишена некоторых украшений, которые, как внушают нам романисты и психологи, делает жизнь стоящей того, чтобы ее прожить»[159]. Это личная и историческая апология: отбрасывая религиозные ограничения, навязываемые авторитетами, она находит в одинокой жизни богатство, которое приносит союз с духом эпохи. Настроение этой автобиографии Халдейн зависит от меняющейся эмоциональной интонации десятилетий и от волнующего отождествления с историей. В момент драматической кульминации она решает поспорить с величественным трудом Дж. М. Янга «Викторианская Англия: портрет эпохи», где утверждается, что двумя нерушимыми институтами викторианской эпохи были «Представительство и Семья». С точки зрения страстной женщины, утверждавшей собственный авторитет, эти институты теряют свой священный характер: «Я склонна считать, что именно развитие демократического духа,