Ангел в доме. Жизнь одного викторианского мифа - Нина Ауэрбах

деле заключающей союз не с одним-единственным мужчиной, а с целым веком мужчин, женщин, вещей и мест. Этот миф во многом был негласным, сохраняющимся в изоляции от насмешливой жалости гегемонной культуры. Когда мы переходим от биографий к литературе, миф предстает в более широком контексте, указывая на большую власть над воображением, чем, возможно, были готовы признать отдельные люди.

Романы

«Городок» – один из очень немногих викторианских романов о сестринстве, где опасное путешествие выступает как формообразующий принцип: возможно, для того, чтобы приглушить потенциальный вызов, который бросает старая дева и ее способность к самовозрождению, поскольку художественная литература редко разрешала ей перемещаться и отправляться в изгнание. В этом отношении «Жизнь Бронте» Гаскелл ближе всего к изображению старой девы в художественной литературе, тогда как роман самой Бронте заимствует форму у мемуаров и биографий.

Несмотря на оседлую жизнь, старая дева в литературе сохраняет один яркий героический атрибут: почти всегда она – существо избранное и непохожее на других, навеки помеченное. Как и в «Опыте жизни» Сьюэлл, ее превосходство над обычными женщинами часто подчеркивается тем, что рядом с ней есть замужняя или стремящаяся к замужеству сестра. В «Общем месте» Кристины Россетти три сестры расставлены в соответствии с духовной иерархией. Кэтрин, старшая, – закоренелая старая дева, наиболее одухотворенная из всех. Вторая сестра, Люси, приближается к своей критической отметке – тридцатому дню рождения; эмоциональным центром сюжета является ее героическая борьба с противоречивыми сценариями ее судьбы. Хорошенькая юная Джейн – бессердечная пустышка, с самого начала представленная как чуждая нам: «Мужчина должен влюбиться в Джейн, но никто не мог сделать ее другом; Кэтрин и Люси наверняка должны были иметь друзей, но им могло недоставать возлюбленных»[172]. Россетти не оставляет сомнений в том, что дружба в духовной иерархии находится выше, чем любовь.

Любовь для Джейн сводится к подъему по социальной лестнице: она выходит замуж за богатого человека, которого презирает. Только Люси, разрывающаяся между отстраненной безмятежностью Кэтрин и сосредоточенностью Джейн на брачном рынке, чувствует нечто близкое к страсти, но мужчина, который ей небезразличен, бросает ее ради женитьбы на богатой. Хотя у Люси все-таки появляется искренний поклонник, готовый в последний момент избавить ее от положения старой девы, кульминационным моментом становится осознанный выбор ею одиночества: «Ее день рождения только что прошел, и было приятно оказаться не такой уж старой даже в тридцать. Все прошлые месяцы день рождения зловеще маячил перед ней, но теперь он прошел, и было большим облегчением чувствовать себя и выглядеть в тридцать почти так же, как она чувствовала и выглядела в двадцать девять. Ее зеркало свидетельствовало о том, что никакой разительной перемены за одну ночь с ней не случилось. „В конце концов, – подумала она, – жизнь не заканчивается в тридцать лет“». В сравнении с горделивым самоутверждением одиноких женщин в мемуарах может показаться, что в шаге в сторону принятия себя у Люси нет ничего героического, но с точки зрения выбора, который предлагает Россетти, ее эволюция от материализма Джейн к внутреннему величию Кэтрин – это огромный скачок. «Общее место» кажется несколько упрощенной прозаической версией стихотворения Россетти «Триада» (1862), в котором также сравниваются духовные судьбы трех сестер с точки зрения их отношения к любви:

Немного погодя, любовь познав,

Погибнут две в сражении любовном.

У «скромницы» сварливым станет нрав

В замужестве унылом бездуховном.

Узнает, точно пчелка, в мед упав:

Сласть перед ней, а есть ее не долго.

(Пер. М. Лукашкиной)

В сопоставлении трех главных типов викторианской женственности – падшей женщины, старой девы и жены – в «Триаде» плюсы и минусы не так очевидны и находится более тонкий баланс, чем в «Общем месте». Однако и в этом стихотворении «скромница» явно стоит на самой нижней ступени, ближе всего к материи и дальше всего от сознания, закаленного в борьбе. Как «пчелка», она оказывается негативной версией благородной замужней сестры из «Последнего места», которую сравнивают с «лозой… полной плодов». Хотя падшая женщина и старая дева не добились никаких духовных побед, они – союзницы в героической борьбе против опустошенной апатии брака. «Выигрыш» смерти «в сражении любовном» говорит о способности к героической деятельности, которая в XIX веке вызывала восхищение, какой бы наградой она ни увенчалась. То, что жена остается на уровне материи, а борьба за душу у Россетти делится между старой девой и падшей женщиной, ставит идеи, выработанные ею в частном порядке, в один ряд с иконографией ее эпохи.

Почти идентичную триаду можно обнаружить в одном позднем романе – «Джоанна Трейл, старая дева» (1894) Энни Э. Холдсуорт. Качества героини, старой девы, проявляются в духовной одаренности, отличающей ее от бездушных замужних сестер:

Мисс Джоанна Трейл была самым утонченным предметом в комнате. Ее безнадежное лицо с бесцветными глазами и волосами было не лишено некоторого очарования неопределенности, резко контрастировавшего с откровенным самодовольством ее сестер. Ее печаль ставила ее на более высокую ступень и возвышала над двумя молодыми, цветущими женщинами, высказывавшими одобрение ее жизни с благодушной, бесчувственной жестокостью[173].

В этом романе, появившемся в момент кульминации движения эстетизма, душа старой девы изображена несколькими изящными штрихами, будто кистью Уистлера, противопоставленной топорному реализму, которым кичилась Королевская академия.

Джоанна сбегает от господства сестер, взяв к себе падшую женщину Кристину, пытаясь вернуть ее на путь истинный. Роман представляет собой историю их непростого эмоционального союза. Джоанна воспитывает Кристину, а Кристина приносит в ее жизнь радость и красоту. Женщины спасают друг друга, учат друг друга любви и гордости. «Магдалена» и «Джоанна Трейл, старая дева», как они названы в последних главах, где Кристина выходит замуж, а Джоанна умирает, героически освобождают себя не столько от мужчин, сколько от правил, навязываемых женам. Помещенное в правдоподобную повествовательную рамку, их совместное самосозидание становится отголоском борьбы и частичной победы, которую Кристина Россетти наметила в «Триаде».

Даже Джейн Бувери у Кэтрин Синклер, самая что ни на есть традиционная самоотверженная и тоскливая старая дева, как образец духовности отличается от своих самовлюбленных светских замужних сестер. Сестры в конце получают по заслугам, тогда как Джейн, подобно лирической героине «Последнего места» Россетти, заканчивает свою историю видением апокалиптического триумфа в Судный день, когда она сможет наконец нарушить безмолвие покорной жизни. Хотя она преисполнена такого же чувства долга, что и ангелоподобная героиня Маргарет Олифант с ее «тайным алтарем печали» (ее единственное развлечение – благотворительные визиты и чтение Библии), Джейн Бувери, несмотря ни на что, достигает эпических масштабов в силу своей роли единственной, кто выжил из ее семьи: «Я осталась в живых, чтобы стать