Ангел в доме. Жизнь одного викторианского мифа - Нина Ауэрбах

того, что, потрясенный, он узнает в ней «человека с похожими чувствами», что подтверждает ее демоническую сущность. Но когда Уолтер увенчивает ее званием «нашего доброго ангела», этот апофеоз не отменяет демонизма, но включает его в себя, обеспечивая победу над высокомерными махинациями злодея и высокомерное блаженство героя.

По мере того как личность Мэриан приобретает особые масштабы в сравнении с мужчинами и женщинами, ее положение старой девы набирает авторитет на фоне браков, подробно описанных в романе – кошмарного союза Лоры с сэром Персивалем Глайдом и более пристойного, но не менее чудовищного брака Фоско. Беспомощность Лоры и даже Мэриан перед безумной, но юридически узаконенной травлей, устроенной сэром Персивалем, незащищенность богатства Лоры (от которого она сама практически неотличима) от злоупотреблений мужа – яркие иллюстрации власти викторианского мужчины над находящимися на его попечении женщинами. Последующий причудливый заговор с подменой Лоры – ужасное напоминание о той опасности, в которой оказывается викторианка, как только она добивается одобренного обществом, но психологически и юридически небезопасного статуса супруги.

На случай, если мы пропустили эти параллели с домашней реальностью, брак четы Фоско вполне респектабельно оттеняет ужасное испытание Лоры. Лора становится скрытной и запуганной и в конце концов инфантилизируется своим браком, тогда как ее волевая тетка претерпевает еще более удивительную метаморфозу:

Для общества эта необыкновенная перемена в ней, без всякого сомнения, к лучшему, потому что она, по крайней мере, превратила ее в вежливую, молчаливую, ненавязчивую женщину, которая никому не мешает. Насколько же она переменилась внутренне – это другой вопрос. Раза два или три я замечала перемены выражения на ее сжатых губах, слышала в ее спокойном голосе такие тоны, которые заставляли меня подозревать, что ее настоящая сдержанность, может статься, скрывает нечто опасное в ее натуре, что, бывало, испарялось в свободе ее прежней жизни[190].

Сомнения Мэриан заставляют читателя ожидать, что злобность графини Фоско так или иначе вырвется наружу, но этого не происходит. Она так и остается прилежной помощницей в интригах своего мужа, ее зловещая покорность показывает, что она «перевоспиталась или деградировала» до состояния хорошей английской жены. В своем остроумном финальном признании граф Фоско ясно говорит о том, что по общепринятым меркам его жена не является ни жертвой, ни злодейкой, она – образец обыкновенной домовитости:

Первый вопрос: в чем заключалась тайна преданности графини Фоско к исполнению самых смелых моих желаний, к споспешествованию самых трудных моих планов? Я могу ответить на это просто, сославшись на мой характер и спросив, в свою очередь, найдется ли в истории мира человек моего разряда, в жизни которого не было бы на заднем плане женщины, принесшей себя в жертву? Я, однако ж, помню, что пишу в Англии, помню, что я женился в Англии, и потому спрашиваю: разве супружеские обязанности жены зависят сколько-нибудь от ее мнений о правилах мужа? Нет! Они заставляют ее только любить мужа, уважать его и повиноваться ему безусловно. Это-то именно и исполняла моя жена. Я стою на высокой ступени нравственной возвышенности и утверждаю, что жена моя аккуратно исполняла свои супружеские обязанности. Молчи же, клевета! Английские жены, требую вашего сочувствия к графине Фоско![191]

Сенсационность становится неотличимой от домашних обязанностей. Превращение графини в образец сдержанной и покорной женственности – отрезвляющая параллель к захватывающей метаморфозе Лоры в растерянного и беспомощного ребенка, ибо нигде в романе не оспаривается то, что графиня Фоско – образцовая британка. С таким образцом супружеской покорности неудивительно, что мы, как и ее муж, увлекаемся «интересной» фигурой старой девы, которая, не будучи стеснена корсетами, уродующими других женщин, идет своим путем с непреклонностью визионера и детектива.

«Женщина в белом» – самая откровенная апология фигуры старой девы как критики традиционного супружества. Как правило, она прославляется в качестве побега от обыденности, а не открытого вызова ее нормам. Коллинз, богемный автор любовных историй, в которых наиболее карикатурный герой – наполеоновский злодей, благодаря жанру сенсационного романа может позволить своей старой деве разоблачать недостатки обыкновенной жизни: противопоставленная покорной, любящей женственности, образцовым супругам, мужскому героизму и злодейству, Мэриан раскрывается как героиня от природы, а не в силу конвенций или идеологии. Настаивая в конце на том, что Мэриан – герой, но не мужчина, Коллинз сопоставляет ее с еще одним социальным типажом: ее дядюшкой-холостяком, неврастеничным эстетом Фредериком Фэрли.

Холостяки в викторианских романах – уютные идеализированные фигуры, в той или иной степени наделенные аскетическим духовным авторитетом церкви, университета или прочих почтенных сообществ неженатых мужчин. Но дядя Фэрли в своем капризном эгоизме уменьшается до размеров собственной комнаты, сведен к репродукциям произведений искусства и расстроенным нервам: «Зачем, зачем, я всех спрашиваю, меня тревожить?» – вопрошает он. Растущая зависимость Фэрли от уединения и от своего лакея еще больше оттеняет грандиозную смелость Мэриан; он не может жить без защитных социальных ритуалов и прерогатив, тогда как Мэрион сама устанавливает свои ориентиры. Мисс Хэвишем у Диккенса, появившаяся спустя год, сочетает в себе беспомощное уединение Фэрли с силой и решимостью Мэриан. Как и Фэрли, мисс Хэвишем прячется от солнца и отказывается выходить из комнаты, но вместо того чтобы бежать от жизни, она контролирует судьбы других людей из своего волшебного места; ее одинокая комната становится темным центром романа.

Уилки Коллинз, не вышедший за рамки общепринятых определений женственности и очевидно равнодушный к борьбе феминисток, делает из своей старой девы единственного настоящего героя в романе о «мужчинах и женщинах», полном репрезентативных социальных типажей. Величие Мэриан в сравнении с мелким холостяком из романа – типично викторианское видение, поскольку более симпатичные, даже неотразимые литературные холостяки на фоне нашего парада старых дев кажутся такими же беспомощными, как мистер Фэрли, хотя и не такими капризными. В отличие от мисс Хэвишем мистер Пиквик не может распространить свою магическую ауру за пределы узкого кружка почитателей, и хотя Джон Джарндайс из «Холодного дома» предоставляет сиротам приют, он, к сожалению, терпит неудачу, когда пытается стать для них Провидением и определять их пути. В «Адаме Биде» Джордж Элиот всеми любимый мистер Ирвайн в критический момент отказывает в духовном руководстве, тем самым демонстрируя неспособность предотвратить трагический исход романа и повлиять на его действие. Мисс Хэвишем, Милдред Аркелл и Мэриан Голкомб, в отличие от них, наделены силой романиста, позволяющей им определять судьбы и формировать будущее, но эти холостяки не выказывают ничего, кроме бездейственной любви.

Помимо прелестных мошенников, распевающих мотивчики Гилберта и Салливана, самыми знаменитыми холостяками викторианской Англии были, вероятно, Эбенизер Скрудж Чарльза Диккенса и Сайлас Марнер Джордж Элиот. Скромное домашнее спасение, которое приносит