Ангел в доме. Жизнь одного викторианского мифа - Нина Ауэрбах

Как и Флоренс Найтингейл, автор этой важной статьи заимствует у Мильтона мотив торжественного приобщения человечества к новому миру, только здесь не Адам и Ева, а одинокая женщина. Как «тип» своего века и новой породы людей, только она ассоциируется с этими могущественными персонификациями, историей и эволюцией. Фрэнсис Пауэр Кобб с гордостью упоминает похожее благословение в своей автобиографии: сэр Чарльз Лайэль удостоил ее во время званого ужина самым галантным комплиментом, какой только можно встретить в отношении викторианской женщины. Темой беседы была эволюция:

Представьте, что вы живете в Испании три столетия лет назад и у вас есть сестра, совершенно обыкновенная, заурядная женщина, которая верит всему, что ей говорят. Что ж! Ваша сестра счастливо вышла бы замуж, у нее было бы большое потомство, и это и было бы выживанием сильнейшего, но вас бы сожгли на костре, и для вас на этом бы все закончилось. Вы бы не были пригодны для свой среды обитания. Вот это и есть эволюция! До свидания![196]

Лайэль переносит иконографию двух сестер из популярной литературы на эволюцию; бестрепетная одинокая героиня художественной литературы и любовных романов становится надеждой на появление новой породы человека.

Внезапный приток старых дев в литературу 1890-х годов объясняется героическим мифом, существовавшим подпольно на протяжении столетия. В тоскливых переходных картинах у Джорджа Мура и Джорджа Гиссинга старая дева помещена в откровенно революционный контекст. Милдред Лоусон в «Холостяках» Мура борется за более свободный мир и более высокий уровень сознания. Но поскольку ни ее окружение, ни ее собственный талант не позволяют ей стать независимым художником, она с горечью соглашается на брак:

Я не подхожу для брака, но от брака, видимо, нет спасения. Все девушки должны выходить замуж, и бедные, и богатые; похоже, от этого нет никакого спасения, хотя и невозможно сказать почему. Я всю свою жизнь пыталась избежать замужества, и вот я снова в том же месте[197].

В «Муслиновой драме» Мура ярость и отчаяние старых дев, которым не досталось мужчин и которые в то же время не видят будущего без брака, становятся метафорой паралича, в который впала их родина Ирландия. Оба произведения загоняют своих героинь в исторический и эволюционный тупик: в обоих замужество – устаревшая судьба для женщины, однако век героизма, который мог бы создать подлинную старую деву, еще не наступил.

«Глупая девственница» Джорджа Гиссинга (The Yellow Book. № 8 [январь 1896]) и «Лишняя женщина» пронизаны пусть и горькой, но более ощутимой надеждой на новую эпоху. Отчаянные попытки тщеславной, претенциозной Розамунды Джуэлл выйти замуж за любого мужчину, который только согласится взять ее в жены, невольно эволюционируют в печальное искупление «Новым Заветом» труда. В конце она оказывается всего лишь служанкой, и все же, в категориях этого рассказа, она хотя бы выросла из «паразита» в «рационального бойца» и потому оказалась ближе к эволюционному триумфу, чем если бы ей удалось осуществить свою мечту и выйти замуж за мистера Чизека. «Лишняя женщина» – более героический рассказ об одиноких женщинах-первопроходцах, которые становятся предвестницами краха института семьи и добиваются господства над облагороженным будущим труда и одинокой веры. Видение Мура взывает к большому миру, в котором можно было бы жить. Видение Гиссинга выдвигает новое требование к их собственным суровым изменениям[198].

Миф о старых девах достигает кульминации в суровом «научном» реализме 1890-х, хотя и процветает в любовных романах. Лилит Дугласа Макдональда и Аэша Райдера Хаггарда, возможно, – наиподлиннейшие из тех старых дев, что нам встречались, поскольку они невообразимо стары (обе правили в своих волшебных мирах более двух тысяч лет) и при этом все еще «девы» в буквальном смысле слова: они не только девственницы, но магически сохраняют юность. Бесстрастная затянувшаяся девственность у обеих – источник власти: безбрачие, на которое они жалуются, дает им героическое бессмертие. Когда Аэшу охватывает жалость к себе, она становится похожей на реалистических героинь Мура или Гиссинга:

Целых две тысячи лет я жила в таком аду, мучимая воспоминанием о своем преступлении, терзаясь неудовлетворенным желанием, без друзей, даже не имея возможности умереть… Наконец мой избавитель пришел – тот, кого я ждала многие годы[199].

Большинство романистов едва ли бы заставили своих старых дев ждать две тысячи лет решения своей судьбы, но когда читатели Хаггарда наблюдали наступление нового, двадцатого, столетия, Аэша должна была показаться им предвестницей того времени, когда старые девы больше не будут нуждаться в «освобождении», но сами станут освободительницами. В романе «Она» Аэша пытается освободить мужчин, которые ее любят, но в последний момент они пугаются крещения огнем, через которое она должна была их провести, даровав им преображение и бессмертие. Отшатнувшись от пламени, они сбрасывают Аэшу с высокой ступени эволюционной лестницы, заставив ее дожидаться следующего цикла своего восхождения.

Сильные мужчины Хаггарда оказались не на высоте преображенного будущего, воплощенного в Аэше; и тем не менее обещание старой девы ясно прозвучало в конце двух тысяч лет. В мифе, санкционированном Дарвином, этот «новый тип» стал эволюционным предвестником, более могущественным, чем относящееся к середине века видение искупителя Артура Генри Галлама, чей уход и возможное светозарное возвращение было представлено Теннисоном в печальной форме элегии. Старая дева с ее ярким присутствием объявляла о своем пришествии в смешанной, экспериментальной форме, которая принадлежала ее веку – веку запинающегося, но тем не менее страстного пророчества.

Глава 5

Возвышение падшей женщины

Героическая мифология старой девы в итоге повлияла на то, что можно считать подпольной жизнью XIX века; нам приходится искать ее за маской печальной покорности. И напротив, падшая женщина, эффектная и надрывная, расцвела в популярной иконографии не только Англии, но также Америки и континентальной Европы. Ее позиция – позиция блистательной отщепенки, пикантное сочетание невинности и опытности. Вся эта «темная» женственность выходит за социальные границы и оказывается явлением опасным, трагичным и в то же время триумфальным. Как утверждает Салли Митчел, падшая женщина – это создание, «не управляемое законом. Она стоит одиноко, чистая женщина»[200].

Однако и в искусстве, и в жизни мы обнаруживаем напряженный союз между старой девой и падшей женщиной, обе представляют – хотя и по-разному – изгнание из традиционного существования, ограниченного семейной жизнью. Мы уже выявили в таких произведениях, как «Триада» Кристины Россетти или «Старая дева» Энни Э. Холдсуорт, тот тернистый путь души, на который падшая женщина и старая дева вступают вместе, оставляя позади женушек, с