Ангел в доме. Жизнь одного викторианского мифа - Нина Ауэрбах

их материалистическим невежеством. В более известном произведении, феноменально популярном романе «Ист-Линн» Эллен Вуд, этот союз более скрыт, но не менее напряжен. Корнелия Карлайль, строгая свояченица леди Изабеллы и старая дева, добивается тиранической власти над домом своего брата, обрекая леди Изабеллу на унижение падшей женщины, что в итоге преобразует ее; роман снимает с ее патерналистского супруга всякую ответственность за бегство жены. Когда Изабелла возвращается в качестве «мадам Вайн», она странно похожа на мисс Карлайль – и своими гротескными большими шляпами, и завистливой исключенностью из семейного блаженства; и неудивительно, что мисс Карлайль, которая и стала источником ее метаморфоз, первой разгадывает ее притворство. Истинная семейная драма «Ист-Линн» заключается в жестоком обмене идентичностями между старой девой и падшей женщиной, в бракосочетании, из которого полностью исключен муж, пребывающий в благородном недоумении.

Ядром феминистского гимна «Аврора Ли» Элизабет Баррет Браунинг, произведения, внешне представляющегося совершенно иным, является грандиозное сестринство, которое открывает одинокая женщина-литератор Аврора Ли. Она вдруг видит сходство между собой и Марианой Эрл, монументальной Мадонной, чье «падение», произошедшее после изнасилования, превозносится как великое очищение. Они освящают свой союз общим отказом выходить замуж за Ромни Ли, персонажа, столь же бестолкового в своем благородстве, что и Арчибальд Карлайль. В момент мрачной развязки Аврора возвращается к Ромни, когда тот сломлен и ослеп, однако свою истинную свадебную песнь Баррет Браунинг слагает взаимному спасению Марианы и Авроры, то есть блаженству, которое Ромни не может ни создать, ни приобщиться к нему. Со всем своим феминистским и религиозным пылом Баррет Браунинг анализирует подрывной союз старой девы и падшей женщины, присутствующий не только у нее и являющийся частью более сложного культурного взгляда.

Как показала Сьюзан П. Кастерас, дева и падшая женщина объединены и в викторианской живописи[201]. Отгораживающая стена, на фоне которой часто изображаются женщины, являющаяся распространенным и при этом весьма двусмысленным мотивом, изолирует монахиню и в то же время подвергает остракизму падшую женщину; чистота и опытность иконографически ассоциируются друг с другом, хотя Кастерас находит не так много доказательств того, что жены и матери изображались на фоне стены. Этот интенсивный в своей исключительности союз воплощает в жизнь Данте Габриэль Россетти: «Благовещение» (Ecce Ancilla Domini), его ранняя работа, для которой позировала обожаемая им сестра Кристина, изображает прижавшуюся к стене Деву Марию, которой только что было объявлено ее предназначение (ил. 27); в «Найденной», его поздней незаконченной картине, посвященной падшей женщине, роскошная Фанни Корнфорт тоже пытается спрятаться, прижавшись к стене (ил. 35 на с. 204). Все эти образы, созданные поэтами и художниками, строгие назидательные истории и феминистские похвалы, похоже, смыкаются друг с другом в сильной ассоциации двух женщин, оказавшихся за чертой семейной жизни.

Ил. 27. Данте Габриэль Россетти. «Благовещение»

Этот визионерский союз отображал социальный опыт. Реабилитация падшей женщины была одной из немногих почтенных форм деятельности, доступных викторианским старым девам, интересовавшимся филантропией. Художники почуяли бунтарское начало этого сестринства, в отличие от надменных судей нравственности, которые его не замечали. Англиканские сестринства, с трудом формировавшиеся в 1850-х годах, оправдывая свою полезность, прилежно ссылались на реабилитацию проституток, считавшуюся «особенно важным занятием сестринств начала XIX века»[202]. Такие образцовые старые девы, как Кристина Россетти (одевавшаяся как монахиня) и Доротея Бил, достигали религиозного экстаза, трудясь в приютах Магдалины. Вдохновляясь этим сообществом нового типа, Доротея Бил в 1885 году слегка экзальтированно писала о

Союзе женщин, которые должны признать наличествующие организации и работать с ними, такими как «Общество дружных девушек», «Городская ассоциация» и «Молодые христианки»… – женщины объединяются, чтобы работать медсестрами в армии – что раньше считалось невозможным… Быть может, я говорю о том, что не вполне практично. Сложно сохранять спокойствие и видеть вещи ясно, когда перед тобой открываются подобные картины…[203]

Это ошеломительное предчувствие нового женского сообщества, выходящего за пределы того, чем Доротея Бил неустанно занималась в школах для девочек, в определенной степени является мистическим эквивалентом общей двусмысленной социальной ситуации, в которой оказались и старая дева, и падшая женщина. Обе не только существовали в некоем аморфном пространстве за пределами традиционных женских ролей дочери, жены и матери, но также ассоциировались с изгнанием – со всеми его коннотациями преступного вырождения и миссионерского героизма: старых дев по разным причинам призывали эмигрировать в колонии, точно так же обычно туда вывозили и проституток. И тех и других в Англии позиционировали как чужих, они ассоциировались с обещаниями и страхами нового мира. Эпическая апология, утверждающая эту миссию героического изгнания, например у Флоренс Найтингейл, определила первопроходческий статус старой девы, присвоив тем самым мильтоновский миф о благодетельном падении. И если старая дева с ее презренной респектабельностью знает в своем тайном вызове, что ей открыт весь мир, точно так же и падшая женщина пламенно отыгрывает бунтарский героический миф старой девы, пусть его и не видно на поверхности.

В июне 1858 года Август Эгг представил в Королевской академии триптих, который шокировал аудиторию, поскольку в нем был выражен ее глубочайший страх семейного несчастья – речь о «Прошлом и настоящем».

Триптих представляет собой аллегорию крушения брака, причиной которого стала падшая женщина. Характерен следующий торжественный комментарий: «4 августа. Только что услышал о том, что Б. вот уже больше двух недель как умерла, и ее бедные дети теперь потеряли обоих родителей. Слышал, что ее видели в пятницу возле Стрэнда, и, очевидно, ей и голову было негде приклонить. Что за падение постигло ее!»[204]

Ил. 28, 29, 30. Август Эгг. «Прошлое и настоящее» – популярная причта об образцовом викторианском падении. Часть 1: «Несчастье». Часть 2: «Молитва». Часть 3: «Отчаяние»

«Что за падение постигло ее!» – это порицающее замечание, в котором восхищение смешивается с осуждением, снова и снова встречается в викторианских трактовках падшей женщины. Ее распростертая фигура удачно венчает наш пантеон. На первый взгляд, викторианский миф о падшей женщине обесценивает ее еще больше, нежели ее литературный прообраз из «Потерянного рая»: Ева у Мильтона представляет убедительные аргументы, оправдывающие ее стремление править, а не служить, тогда как ее викторианский эквивалент даже в литературе изображается загадочной немой иконой, такой, как Дженни у Данте Габриэля Россетти. Мильтоновская Ева – это триумфальная героиня, попирающая голову змея, тогда как викторианские конвенции требуют того, чтобы падение женщины завершилось смертью. Похоже, что эпоха сомнения привила обреченность мильтоновского Сатаны к устремлениям его Евы, породив создание, чья природа состоит в падении – сексуальное прегрешение, которое стало причиной этого падения, в британских