Ангел в доме. Жизнь одного викторианского мифа - Нина Ауэрбах

их обращение, разительно контрастирует с героической странствующей фигурой старой девы. Отрицание Скруджем Рождества – не великое фаустианское отрицание теологии. Рождество в этой сказке обозначает семью и общество: Скрудж отвергает не воплотившегося Бога, а собственную роль в качестве щедрого отца. К нему возвращается не религиозный трепет, а способность радоваться, в знак чего он не встает перед ребенком на колени, а поднимает его на плечи. Точно так же израненный Сайлас у Джордж Элиот скрывается от семейного общества до тех пор, пока золотой ребенок не возвращает его к широко понятому, хотя и ложному, отцовству, охватывающему и домашний очаг, и деревню. Изоляция Скруджа и Сайласа – это мелкое идолопоклонство, лишенное божественных или демонических ассоциаций; оба возрождаются от своей убогой жизни, недостойной человека, к идеализированной семейной через волшебное прикосновение ребенка.

В этом искупительном сценарии примечательно, что первоначально он представлялся более подходящим для женщин; как современные, так и викторианские моралисты считают, что семья и дети – единственное спасение для женщины. Скрудж и Сайлас спасаются в какой-то степени благодаря тому, что становятся обыкновенными «женщинами», обретя новые, преображенные идентичности в семейной жизни и в семейных ролях; однако в жизни старых дев эта восхитительная консумация едва ли возможна. По сути дела, мисс Хэвишем разрушает будущее, когда, как Сайлас Марнер, берет к себе ребенка, как и Джин Броди, божественная и демоническая старая дева из «Расцвета мисс Джин Броди» Мюриэл Спарк, уже в наши дни обретает не столько спасение, сколько предательство своих сил через свое присвоение учениц. То, что для мужчин было спасением, для женщин становится темной, губительной силой. Возможно, это происходит потому, что сокрушительное одиночество Скруджа и Сайласа – недуг, лишенный героических ассоциаций, поэтому они исцеляются благодаря реинтеграции в обыденность. Изоляция старой девы – знак ее героизма, который обыденность поглотить не в состоянии. Интеграция в семью перечеркнула бы ее идентичность, тогда как для ее остановившегося в развитии двойника, каковым является холостяк, – это единственная надежда на продолжение роста.

Трогательное бессилие литературных холостяков в сравнении с величественной изоляцией старой девы и ее контролирующей властью должно иметь некоторое основание в социальных фактах. Без сомнения, влияние феминизма сделало героических женщин более реальными фигурами, даже если большинство произведений, рассматриваемых в данной главе, по замыслу не были радикальными; нет сомнений в том, что мессианская интенсивность викторианского феминизма проникала в жизни и литературные репрезентации, которые не были затронуты его идеологией. Однако во всех этих произведениях героизм – это не видение лучшей эпохи для женщин, а упрямый факт в рамках существующих условий и понятий. Рассматривая ту же аномалию, отмеченную в литературе, – силу одинокой женщины, противопоставленную бессилию одинокого мужчины, – Фрэнсис Пауэр Кобб предлагает очень убедительное, хотя и не феминистское объяснение: в эссе Кобб «Безбрачие и брак», цитировавшемся выше, выдвигается предположение, что именно общепризнанные особенности женщины – ее бо́льшая эмоциональность и инстинктивная домовитость – позволяют ей, в отличие от мужчины, процветать даже в отсутствие семьи:

И более того, если женщине хватило сил на то, чтобы решиться на одинокую жизнь, природа наделила ее гораздо большими способностями устроить свое независимое счастье в ней, чем мужчину в том же положении. Мужчина, богатый или бедный, ночью возвращающийся в дом, не украшенный присутствием женщины и ее домашней заботой, в лучшем случае чувствует себя несчастным и лишенным удобств. Но женщина сама для себя устраивает дом и окружает себя атмосферой вкуса и мелкими деталями домашнего уюта. Если у нее нет сестры, она все равно унаследовала благословенную женскую способность завязывать настоящую нежную дружбу, такую, какой не может себе вообразить ни одно мужское сердце. И хотя мужчина презрительно улыбнется при мысли о дружбе, означавшей бы нечто большее, чем знакомство в клубе или близость в казарме, женщина наслаждается одним из самых чистых удовольствий и самым бескорыстным из всех чувств[192].

В этом сокрушительном, ввиду своей традиционности, утверждении Кобб обращает викторианское прославление женственности против идеологии семьи, которой оно было призвано служить. Возможно, именно из-за инстинктивного умения оберегать уют и ее природной склонности к установлению эмоциональной близости женщина кажется созданной для ролей дочери, жены и матери; но важнее, что эти счастливые дополнения к ее героическим способностям одновременно дают ей возможность не соглашаться ни на одну из этих ролей, а любить и процветать в одиночестве. Миф о героической старой деве не отвергает официальных викторианских представлений о женственности, он – одно из их самых сильных, хотя и субверсивных, творений.

Видения

Великий миф о старой деве, реконструируемый по фрагментам биографий и популярных романов, имел далеко идущие последствия для мыслящих викторианцев. Старая дева, которую терпели как вызывающую жалость жертву общества, в самой полной своей инкарнации оказывается его лидером, наделенным восхитительно амбивалентными способностями, воздействующими на будущее человечества. Осознавая ее потенциальную важность в качестве знака эпохи и будущих времен, эссеисты придирчиво различали подлинных старых дев и женщин, по воле случая не вышедших замуж, искалеченных любовным разочарованием и сосредоточивших свою жизнь вокруг отца, брата или другого всемогущего мужчины. Эссе в Blackwood’s определяет настоящую старую деву как старую деву по природе, а не по воле обстоятельств:

Величайший тип старой девы ничего не приносит в жертву и сам ни в коем случае не является жертвой, ибо брак как состояние не нужен для ее идеи о счастье… Это женщина, которая так и не встретила свой идеал и которую не удалось хитростью заставить согласиться на меньшее[193].

Даже критическое сочинение У. Р. Грега «Откуда берутся лишние женщины?» опирается на это различие между подлинной старой девой и «естественными» женщинами, которым не случилось выйти замуж. Грег исключает незамужних служанок из этой пугающей новой породы женщин, появление которой он наблюдает по всей Англии, потому что служанки имеют ту же функциональную идентичность, что и жены: «…их содержат мужчины, и они прислуживают мужчинам»[194]. Хотя он не видит в подлинно одинокой женщине экзальтированную, гибкую фигуру, какой она описывается в Blackwood’s, он боится ее так, как если бы она была новым биологическим видом. Статья 1884 года в Westminster Review объединяет и жалобы Грега, и избирательное восхищение Blackwood’s в контекст эволюционной мысли. Прибегая к авторитетному языку современной науки, Westminster Review находит в старой деве «важную вариацию типа женственности»:

Сегодняшняя незамужняя женщина – это новый, крепкий и энергичный тип. Она не кажется нам ни экзальтированной затворницей, ни бездеятельным, безвольным созданием прошлых дней. Она интеллектуально образована и социально успешна. Ее тело такое же здоровое и энергичное, как и ее разум. Мир лежит перед ней