Ангел в доме. Жизнь одного викторианского мифа - Нина Ауэрбах

то есть Духа Свободы, было господствующим влиянием»[160]. Она добавляет, что семья была не столько предметом веры, сколько репрессивным препятствием для цивилизации в годы, когда она обрела самосознание. Ее любимый брат стал лордом-канцлером, но Халдейн, в отличие от Флоренс Найтингейл, не командовала армиями. Однако она тоже пишет о положении старой девы как о посвящении в свою эпоху, придающую ее жизни свой авторитет.

Автобиография Фрэнсис Пауэр Кобб строится по сходной эпической и героической модели. Эти посмертно изданные мемуары предваряет посвящение, написанное Бланш Аткинсон. Оно окрашено в приличествующие случаю героические тона: «Уходя от нее, всегда можно было почувствовать, что все остальные люди скучны, неинтересны и заурядны. Мы также ощущали, что само понимание женственности возвышено. Вот кем могла быть женщина. Каковы бы ни были ее недостатки, это были недостатки великодушной, благородной натуры – недостатки, которые все великодушные люди быстро забывают. Она не терпела ничего мелочного или злопамятного»[161]. Как у Бил и Басс, как у тетушки Сары Сьюэлл, триумф Кобб состоит в том, что она «отличается от нас». Когда она писала о себе, Кобб, как и Халдейн, подчеркивала богатство собственной жизни, которая, по общепринятому убеждению, должна была быть жалкой: «Возможно, если у этой книги есть какая-либо ценность, то она отчасти в свидетельстве о том, сколь приятная и интересная, и при этом, как я смею надеяться, не совсем бесполезная, жизнь открывается перед женщиной, несмотря на то что ни один мужчина не пожелал разделить ее с ней и сама она не встретила ни одного мужчины, от которого пожелала бы получить предложение это сделать»[162]. Интересность ее жизни – следствие ее одиночества. Как и в случае Халдейн, жизнь Кобб имеет резонанс именно в момент отождествления персонального опыта с историей:

Я попыталась сделать из нее правдивую и полную историю жизни женщины, как она видится изнутри, реальной ЖИЗНИ, которую читатель может воспринять как правдиво изображающую радости, печали и интересы, силу и слабости человека моего пола и класса в эпоху, которая сейчас подходит к завершению. Мир, в который я вступила, был местом, совершенно отличным от того, которое мне вскоре предстоит покинуть; наибольшее отличие касается положения женщин и людей вроде меня, придерживающихся неортодоксальных мнений, а мой опыт по сути дела перекидывает мост над пропастью, разделяющей старый и новый английские режимы[163].

«Реальная жизнь» неотделима от своей эпохи. Мы принимаем это инстинктивное отождествление в автобиографиях Джона Стюарта Милля и Джона Генри Ньюмана, но наши представления о викторианской эпохе могут пошатнуться, если мы узнаем, что одинокие женщины предъявляли равные права на историческую обусловленность своих жизней. Самая остроумная феминистка столетия, Кобб не собиралась дожидаться тех времен, когда ее права будут завоеваны. Аллегорию своего героического лидерства она находит в этимологии своей фамилии – Cobbe, «голова». Нимало не смущаясь, она цитирует комплиментарные письма от великих людей своего времени и с презрением относится к Гладстону, критически отозвавшемуся о ее кампании против вивисекции. В основе феминистских идей Кобб – новая убежденность в том, что законодательство о правах женщин должно соответствовать высоким стандартам, установленным ее собственной жизнью.

В текстах Кобб подчеркнут мотив, свойственный викторианскому типажу старой девы, – мотив героического изгнания. На ум приходит в первую очередь изгнанница в собственном доме, которую, кажется, прославляет Сьюэлл, та, что сидит в уголке в доме своего брата и вяжет или прозябает в одиночестве в фамильном доме, однако на самом деле многие реальные жизни, как, например, собственная жизнь Сьюэлл, были отмечены мобильностью. Джордж Элиот обрела смысл своего положения, нащупав новую демоническую идентичность после переезда в Женеву; Флоренс Найтингейл с радостью принимала свой незамужний статус, когда ей исполнилось тридцать лет и когда все ее поклонники переженились, после чего, драматически подчеркнув свое героическое самосозидание, она отправилась в Крым. Когда у Фрэнсис Пауэр Кобб умер любимый отец, она совершила паломничество в Святую Землю, которое может показаться символичным, и научилась разумно распоряжаться деньгами:

После того как я провела две или три недели в моем старом доме после долгого путешествия к старшему брату и его жене и после того как повидала двух других моих дорогих братьев, уже женатых и поселившихся с детьми в Англии, настало время начать независимую жизнь, как я давно планировала. Свое годовое паломничество я восприняла как завершение самообразования, кроме того, в его начале у меня было не то состояние здоровья и духа, чтобы браться за новую работу. Теперь же я была здоровой, сильной и полной надежд на то, что смогу оказаться хоть немного полезной миру, в возрасте всего-то тридцати шести лет и с моим небольшим независимым доходом в размере 200 фунтов в год, которого, несмотря на его скромность, было достаточно, чтобы я работала, когда и где захочу, без потребности в заработке. Могу похвастаться, что никогда в жизни не брала в долг и никогда не занимала ни у кого денег, никогда не просила брата выдать на неделю раньше проценты с моего наследства[164].

Этот закат в роли старой девы оказывается зарей взрослой жизни. Кобб нет необходимости заимствовать голос у Мильтона, как это сделала Флоренс Найтингейл, перед ней и так лежит целый мир.

Эти путешествия, буквальные, за пределы Англии, и метафорические, за пределы семьи, занимают в восприятии викторианской старой девы столь же важное место, что и у выпускника Оксфорда, отправляющегося в свой инициационный гран-тур. В более раннем эссе Кобб представляет эти путешествия как символический смысл жизни подобных ей:

«Старая дева» образца 1861 года – чрезвычайно жизнерадостная особа; она ездит повсюду, не будучи обремененной заботой ни о муже, ни о детях: то посещает своих родственников в загородном поместье, то проводит месяц в городе, то на месяц уезжает в любимый пансион в Женеве, то взбирается на Везувий или на Пирамиды. Самое главное, она обрела не только свободу передвижения, но и сферу приложения усилий, гораздо более подходящую ее натуре[165].

Исследователям, питающим особое пристрастие к викторианским жертвам, могут показаться неожиданностью столь смелые образы. Хотя в этом эссе не обсуждается вопрос, более всего беспокоивший викторианскую старую деву – равные профессиональные и финансовые возможности с мужчинами, – оно все равно прославляет свободу передвижений и неукорененность, образуя жизнерадостный контрапункт к культу дома. Самоуверенно игнорируя общественные предрассудки, Кобб видит в старой деве существо с особым даром, для которого домом становится большой меняющийся мир. Ее ближайший литературный аналог – не падкая на мужчин гротескная фигура, которую в ней хотела видеть публика, но такие опасно самонадеянные